Чтение онлайн

— Этого следовало ожидать,— говорили старые обитатели Мондштрассе.— Что там ни говори, а я даже рад, что тупоголовый Диммер обанкротился.

Это была правда. Лесоторговец Диммер. с головой, похожей на канистру, все поставил на одну карту и все потерял. Даже автомобиль, не говоря уж о важном виде. Это был тяжкий удар для всего семейства. Даже красной лисы более не существовало. Она попала в опись имущества, помещенную в газете, и Рупп, теперь уже пенсионер, конечно, обнаружил это объявление. Кто, собственно, был виноват в банкротстве Диммера, оставалось неизвестным. Какой-то большой делец предпринял отчаянную попытку сбить цены и заодно сбил с ног маленького Диммера. Теперь он стал заведовать складом крупнейшей в городе фирмы по продаже строительного леса. Если с ним заговаривали о его беде, он, покачивая круглой лысой головой, отвечал:

— Да, да, надо быть круглым дураком, чтобы заниматься круглым лесом.

Со временем Диммеры очнулись от удара и стали даже очень обходительны. Они теперь принимали живое участие в судьбах дома и его обитателей. Евгения в лучшую свою пору изловила кассира больничной кассы и живо родила ему двоих детей. Теперь в маленькой квартирке они жили вшестером. Диммеры вернулись в свою природную среду, потому что для жизни богачей не были созданы, а полубогатство шло им во вред. Рупп, с годами ставший мудрецом, следующим образом комментировал драму семейства Диммеров:

Господь бог не дал козе длинного хвоста, чтоб она себе глаз не выбила.

Теперь Диммеры регулярнейшим образом пользовались этажной ванной. А фрау Диммер готовила едва ли не на том же самом жиру, что и старуха Кестл. Разве что чуть менее затхлом. Жена трамвайщика, правда, дала ей рецепт, но главного, последнего секрета смеси ей не открыла. Она сказала:

Зачем, эдак каждый будет ко мне соваться.

Люди, жившие теперь в мансарде Гиммельрейхов, вообще никак сюда не подходили. Молодая чета с ребенком, кричавшим день и ночь напролет, в свое время занявшая эту квартиру, уехала в Венесуэлу. Там ему, конечно, было вольготнее кричать. После них в мансарде сменилось шестеро жильцов. Голодранцы как на подбор — говорила дворничиха. Но все лучше этих поляков, что сейчас въехали. Никто не знал, чем они занимаются. Иногда он бранился со своей широколицей женой или не женой — кто его знает,— на чужом языке. К тому же она не мыла лестницу. Не думала даже мыть. Все равно, вешали ей на дверь дощечку с надписью: «Уборка лестницы»— или не вешали. Не мыла — и точка. Дощечка могла висеть целый месяц. Поляка (собственно, он был югослав) все боялись, такой у него был дикий вид. Дворничиха говорила:

Это шпион, сердце мне подсказывает, шпион, а мое сердце никогда не ошибается.

Супруги Юнгфердорбены к этому времени уже ли — один за другим. О них быстро позабыли. От Юнгфердорбенов остались только две дырки в двери, где некогда висела дощечка. Больше никаких следов они в этом мире не оставили, будто и вовсе не жили. А у новых, молодых жильцов, поселившихся в их квартире, был мотоцикл, стоявший во дворе в боксе. Когда они ездили купаться, они всегда брали с собой портативный радиоприем- пик. С этими молодыми людьми ни у кого контакта не установилось. У них тоже не было настоящей профессии, они промышляли экономичными газовыми горелками. Раз как-то их даже видели на ярмарке, где они громкими голосами расхваливали машинки для резки овощей. Занятие не солидное.

На войне погибли танкист Макс Иоганн Рупп и унтер-офицер медицинской службы Бертольд Леер. Это называлось: «пали на поле чести».

Старый чиновник палаты мер и весов, получив письмо от капитана, командира своего сына, сначала долго стоял перед портретом вождя всех немцев, который он, как честный чиновник, водрузил в кухне над оттоманкой. Он стоял там, а его тихая жена, повалившись в спальне на кровать, кричала в крик. Тогда чиновник Рупп шипящим шепотом сказал, глядя вверх на портрет:

Ах ты, грязный пес! Пес, пес, пес!

Сорвав портрет, он стукнул его лицом об угол газовой плиты — осколки брызнули дождем,— отворил балконную дверь и швырнул покалеченную физиономию убийцы, так что она попала в дворовый садик, где, несмотря на свое жалкое состояние, все-таки опять учинила беду: ее склевала курица.

От-та-та!—сказал на это господин Рупп. И сказал, пожалуй что, в последний раз.

А на то место, где висел портрет фюрера, теперь повесили украшенную полоской траурного флера большую фотографию Руппа меньшого в черном танкистском шлеме, заломленном набекрень. В письме капитана говорилось, что герой Макс Иоганн Рупп умер от ранения в голову. Это хоть немного успокаивало мать павшего солдата, без конца перечитывавшую письмо. Ротный товарищ танкиста Руппа, который приехал в отпуск и в сумке от противогаза привез его наследство, после настойчивых приставаний отца подробно рассказал, как было Дело.

Рупп меньшой сгорел. В новешеньком танке, где он был стрелком. Еще с четырьмя товарищами. Солдат армии противника поджег танк из орудия ближнего боя, какого немцы еще не имели. Никто не вышел из стального гроба После контратаки они нашли обгоревшие обломки и трупы. Ран на них не было. Только от жара в пылающей стальной коробке они до того усохли...

— Макс был вот такой,— сказал товарищ Руппа меньшого. И рукой показал господину Руппу, как уменьшился его сын... Рука не достала даже до края стола.

Биви Леер, как парикмахер, был, конечно, зачислен в санчасть и очень радовался, узнав, что хоть благодаря войне попадет в чужую страну. Он всегда об этом мечтал. Попал он в Африку. Там его произвели в унтер-офицеры, и он скорехонько умер от тифа. Именно он, санитар.

Правда, он не очень углубился в чужую страну. Разве что на полметра. Шло отступление, и, когда Биви умер, его зарыли довольно поверхностно. Некогда было.

А там, на Мондштрассе, ни со старым домом, ни с людьми, в нем остававшимися, ровно ничего не случилось. Хотя бомбы частенько ночи напролет сыпались из темного неба на соседние дома, лопавшиеся, словно мыльные пузыри. «Дом Блетша» они пощадили. Позднее, когда настал конец грохоту и взрывам, к людям пришли голод и унижение. Может быть, это из-за голода старики предпочитали умирать...

Например, фрау Рупп и фрау Леер скончались через несколько месяцев после того, как их дети пали смертью храбрых. Вокруг полагали, что с горя, но врачи нашли у фрау Рупп запущенный миокардит, а фрау Леер умерла от воспаления легких.

В осиротевших квартирах вдовцов вскоре появились прислуги. Пожилые добродушные особы, с удовольствием сплетничавшие на лестнице и вообще вполне освоившиеся с этим домом. Оба чиновника на пенсии много гуляли. Порою вместе, как в свое время их убитые сыновья. Господин Леер взял в аренду садик, который прежде арендовали Гиммельрейхи. Он тоже стал разводить «Бельгийских Великанов». Господин Рупп по-прежнему ездил на рыбалку. У него было разрешение удить в Изаре и по меньшей мере дюжина всевозможных удочек.

Случилось то, во что бы никто не поверил. Наци Кестл, отвоевавшись, благополучно вернулся домой и женился на остроугольной Ханни Бруннер. Вскоре она родила мальчика. Можно было смело надеяться, что он будет так же тверд, как отец: Наци однажды младенцем упал со стола и, когда насмерть перепуганная мать подбежала к нему, только улыбнулся ей. Старик Кестл сиял. Сын вступил в союз «Бравый горец» и был единогласно избран членом правления. Так заветная мечта бравого трамвайщика сбылась в его сыне.

Во время праздников или шествий, устраиваемых обществом, Кестлы втроем, так как и Ханни теперь нередко красовалась в ожерелье из серебряных талеров на затянутом корсаже, шли по Мондштрассе к месту сбора, и орлиные крылья реяли над их гордо вскинутыми головами.

На дверях вдовы Штоль, медленно угасавшей в богадельне, и на дверях бывшей квартиры Кни стояли новые имена. Игмар Ребельзам— странное имя!—было выведено над медным глазком в двери. Это было третье семейство, никак не подходившее к дому. Из-за любой ерунды жилец, он был налоговым инспектором, бежал в правление. Два раза даже подавал заявление в полицию. Один раз из-за того, что на лестнице не горел свет, а там попросту перегорела лампочка. Такое ведь иногда случается. Но господин Ребельзам сделал вид, что из-за темноты расшиб себе ногу, и желал получить за это деньги от страхового общества. Второй раз он тоже по пустякам бегал жаловаться. Будто бы тротуар перед домом не был посыпан песком, а дворничиха доказывала, что по случаю гололеда высыпала там целое ведро. Жена Ребельзама никому не смотрела в глаза. Она была родом из Восточной Пруссии, и Рупп прозвал ее «мазурской дурищей». Ребельзамы ни с кем не вступали в спор, и сивоголовая дворничиха только вздыхала.