Чтение онлайн

В это самое мгновение раздался телефонный звонок.

Рич машинально нажал на паузу и взял трубку.

– Это Стефания, привет! Чем занят?

– Ужинаю.

– Слушай, я сегодня никак не смогу к тебе заглянуть. Но я все решила. Знаешь, что я сделала?

– Нет.

– Я купила нам с тобой два билета на самолет. На завтра. Понимаешь?

– Да.

– Ничего ты не понимаешь, глупый! Завтра мы улетим отсюда. В Париж. Ты ведь не был в Париже. Я подумала, что ты был прав: к черту всех, Рич! Ты согласен?

– Да.

– Умница! Так, значит, завтра, Рич. В половине четвертого я жду тебя в аэропорту Джона Ф. Кеннеди, у центрального табло. Оба билета при мне. Договорились?

– Да.

– Я так счастлива, Рич!

Опять она первой повесила трубку, не дослушав до конца. А что он мог ей сказать?

– Ты слышал этот звонок, Джеф? Это была она. Решила, что я уже вообще ничего не понимаю и клюну на всякий розыгрыш. Но хватит об этом. Иначе я забуду сказать главное. Я переезжаю, Джеф. Я остаюсь в городе, но мне необходимо поменять квартиру. Среди твоих вещей, ты прав, я все время вспоминаю о тебе, и потому мне делается тошно. Я так не могу. Я не могу все время чувствовать себя обязанным кому-то, даже тебе, Джеф. Давай расстанемся, пока мы не встретились вновь. А если нам приведется встретиться случайно, то не держи на меня зла. Прощай. Да, ключи я оставляю на кухне, где всегда.

Он остановил запись и перемотал кассету на начало. Прослушивать не стал – и так все было ясно.

– Дот, дорогая, только не подумай что я тебя бросила.

В аэропорту было шумно, и Стефании приходилось кричать.

– Я тебе напишу из Парижа. Может, даже пришлю свадебные фотографии. Что? Если до этого дойдет? Считай, что дошло. Я обожаю его. Ну ладно, я побежала его встречать, вон он, кажется, идет. Напишу!

Она бросила телефонную трубку на рычаг и устремилась вдогонку за плотной фигурой с небольшим чемоданом.

Это был не Рич. Мужчина улыбнулся и высказал пожелание, чтобы его именно так звали с рождения.

Стефания уже не слушала его.

Времени оставалось мало.

Прошло двадцать минут с того момента, как объявили посадку на их рейс.

Мимо Стефании неторопливым потоком двигались пассажиры. Кто-то останавливался. Кое-кто даже заговаривал с ней.

Она поднималась на цыпочки и смотрела поверх ненавистных, незнакомых голов.

Наконец она не выдержала и кинулась обратно к автомату.

Домашний телефон Рича молчал.

Дрожащими пальцами она набрала рабочий номер.

– Мистера Хэррингтона? – сказал приятный мужской голос. – Одну минуту.

«Это неправда! – чуть не закричала она. – Его там нет! Его там не может быть!»

– Хэррингтон слушает.

– Рич?!

– Да, кто это?

– Стефания…

– Привет. Знаешь, я сейчас немного занят. Послушай, давай встретимся сегодня после работы. Мне нужно с тобой переговорить.

– Рич… – Стефания вдруг почувствовала, что стоит в телефонной будке одна, совершенно одна, аэропорт был пуст, пассажиры куда-то все шли и шли, но они были из другого мира, а здесь, кроме нее и этого далекого, спокойного голоса, никого не осталось. – А как же Париж, Рич?..

– О чем ты? – На мгновение голос замолчал. – Постой, что это там за шумы в трубке? Стефания, ты откуда звонишь?

– Нет, ничего, ниоткуда, хорошо, увидимся в «Марокко», – почти шепотом сказала она и, уже повесив что-то выкрикивавшую трубку, добавила: – Когда-нибудь…

Репродукторы пропели призыв к последним пассажирам, вылетающим рейсом «Нью-Йорк – Париж».

При слове «Париж» Стефания встрепенулась.

Это был ее рейс.

Это был ее выбор.

Это была по-прежнему ее жизнь.

К сожалению, по-прежнему только ее…

«Приступая ко всякому новому произведению, а именно так я называю все то, что пишу, поскольку люблю каждое свое детище, хотя и не всегда довольна, но иначе – зачем тогда вообще писать? – итак, приступая ко всякому новому произведению, я должна прежде всего придумать начало. Не у всего есть конец, но все имеет начало. Даже в Библии их два. В «Истории О» [29] их тоже два. Я готова ограничиться одним, но только чтобы оно «цепляло» читателя. Однако в последнее время с зачином у меня что-то явно не ладится. Потому что как же «зацепить» этого самого читателя, если в действительности все началось на не Бог весть каком романтичном пароме?..»

Паром уже отплыл от причала Хобокена [30] и стал медленно поворачивать тупой белый нос вниз по течению, туда, где выстроились в остолбенелом ожидании стеклянные пирамиды Мирового Торгового Центра.

Паром был пуст.

Молодой человек в очках, успевший запрыгнуть на палубу в самый последний момент, долгое время казался сам себе единственным пассажиром.

Это обстоятельство мало кого волновало. У парома был свой заведенный маршрут, и он одинаково равнодушно пыхтел и под грузом толпы – что в иные дни тоже случалось, – и под модными ботинками одного, хотя и подающего большие надежды инженера Берни Стауэра.

Стояла середина осени. Самое непредсказуемое и изменчивое время года в Нью-Йорке. Причем изменчивое почему-то все больше в сторону дождя и промозглого ветра.

Берни поплотнее запахнул недавно приобретенное твидовое пальто и медленно пошел вдоль левого борта, от нечего делать всматриваясь в до отвращения знакомые контуры Манхэттена.

Незаметно для себя он обогнул палубу с носа и, никого не встретив, свернул на правый борт.

Берни было двадцать восемь лет. Шесть из них он провел на стройке и так ничего толком не добился бы, если бы не случайность, везение – да Бог его знает, как это называется! Одним словом, проработав не поймешь кем пять лет и одиннадцать месяцев, Берни в одночасье сделался помощником начальника целого строительства на Западной Стороне, [31] как раз-таки в районе Торгового Центра.

Знакомые шутили, что Берни помогли очки, придававшие ему вид делового, а главное – изначально преуспевающего молодого человека из хорошей семьи.

На самом деле в хорошую семью Берни только собирался попасть, но об этом речь дальше, а пока он стоял как вкопанный посреди покачивающейся палубы и смотрел на фигуру длинноволосой девушки, облокотившейся на перила и с нескрываемым интересом возвращавшей ему его близоруко-прищуренный взгляд.

Девушка была в черном плотном плаще, который развевался на ветру, красиво повторяя взмахи ее роскошных каштановых волос.

Берни машинально поправил очки.

Незнакомка продолжала рассматривать его. Потом она улыбнулась. Но эта улыбка была адресована уже не ему.

Девушка смотрела на небо.

Сверкали фарфоровые белки огромных, слегка раскосых к вискам глаз. Плащ блестел и оттого казался мокрым, превращая девушку в русалку или сирену, только что выброшенную на пустую палубу игривой волной.

Берни именно так ее и воспринял. Начиная с Афродиты, девушки подобной красоты могли являться разве что из океанских глубин.