Чтение онлайн

— Как же хорошо что великий фюрер смог собрать наш народ воедино. — с восторгом высказалась девушка.

Иванов, услышав это, закашлялся.

— Камрад знает родной язык ещё хуже чем я, — объяснил я поведение сержанта. — Он тоже эльзасец и сильно в детстве натерпелся от лягушатников. Зато нет в мире солдата более преданного фюреру чем мой камрад Отто Мюнцель.

Я хлопнул по плечу Иванова.

Тот саркастически хрюкнул и с блаженством впился губами в кружку с пивом.

Пиво действительно было невероятно вкусным, а сухарики на закуску свежие, ароматные и с чесночком.

— Как-то не верится, что там у нас на Востоке идёт жесточайшая война, а здесь мир. Как будто и нет войны. — сказал мне Иванов тихо. — И всё дорого-богато. Как в столице.

— А это и есть столица. Королевства Пруссии. — ответил я.- Немецкое государство состоит из десятков бывших мелких королевств. Пруссия была одним из самых больших и богатых германских королевств.

Фрау Марта стала приносить нам еду, колбаски, капусту, картошку на больших огромных тарелках.

Еда была свежая вкусная калорийная, порции огромные, то что надо оголодавшим партизанам.

Марта Фритцер сама не поняла почему придала себе статус замужней дамы, когда заговорила с одним из двух посетителей кафе.

Вроде бы просто нижний чин из СС, даже не сильно красивый и простоватый на вид, но какие у него были глаза. Холодные пронизывающие, словно сама смерть на тебя смотрит ласково и спрашивает: а не пора ли тебе, милочка?

Сладко заныло внизу живота.

Марта сама не могла понять чего она хочет больше: немедленно бежать от этого Эриха Мюллера куда глаза глядят, или отдаться ему прямо за стойкой?

Но слава Богу, его с другим камрадом куда больше интересовала еда и пиво, а не женские прелести официантки, хотя на неё они тоже смотрели с понятным мужским голодом.

Среди ее подружек военные, а особенно парни из СС, пользовались большой популярностью, а вот сама Марта, отец которой получил инвалидность на Первой мировой вместе с железным крестом за храбрость, испытывала к служащим в армии большое недоверие. Хорошо ещё что отцу повезло выжить в той бойне, а ведь дядя Отто, брат мамы навсегда остался где-то на Украине, как и многие друзья отца по службе на большой парадной фотографии его взвода. Из пятидесяти бодрых красивых парней вернулись обратно домой всего восемь.

Отец иногда, выпив шнапса, рассказывал Марте и брату Эриху про войну ужасные до дрожи вещи, после чего настоятельно советовал сыну выбирать мирную профессию, вроде врача, бухгалтера или адвоката, а дочери ни в коем времени не обращать внимания на военных как на женихов.

— Мы проиграли, но не потеряли воинский дух, гордость нашей нации жаждет реванша. Боюсь, дети, это опять очень дорого будет стоить германскому народу. — говорил он печально, прикладываясь к бутылке со шнапсом.

Фрау Грета, мать Марты, смотрела на эти словесные излияния молча, но с явным одобрением. Она не хотела своим детям никаких рисков и отношений с войной.

Её Зигфрид, хоть и искалеченный, но вернулся живым. А сколько её подруг остались вдовами?

Мы поели с Ивановым досыта, отдали должное шикарному пшеничному пиву, перед тем как выйти из кафе, я расплатился, оставив щедрые чаевые, и неожиданно для себя самого тихо сказал красивой улыбчивой девушке:

— Вы ведь верите в гений фюрера и победу Германии над русскими, фройляйн?

— Разумеется, — ответила она с некоторым холодом в голосе. — И я фрау. Я ведь говорила, вы невнимательно слушали.

— У вас нет обручального кольца, — я показал на её левую ладонь. — И, разумеется, я тоже верю в победу и гений, однако, когда через два-три года русские погонят немецкие войска обратно из Прибалтики, не дожидайтесь когда они придут сюда в Кёнигсберг. Берите родных, близких и бегите в Мюнхен или ещё дальше на запад. Русские разобьют здесь каждый дом на маленькие камешки.

— Вы хотели сказать если, камрад? — Сказала девушка с вызовом.

— Разумеется, если, фрау Марта. — улыбнулся я максимально тепло. — Разумеется если. Но не ждите когда они ворвутся в Восточную Пруссию, ради Бога.

И я вышел из кафе, провожаемый её изумленным взглядом.

Не получалось у меня как-то ненавидеть всех немцев скопом. Скорее мне их было жаль. Своих, разумеется, еще жальче. Но и этих тоже. Тоже ведь люди.

Мы сытые и довольные нашли ломбард дядюшки Густава, с большой, некогда роскошной, но сейчас пыльной витриной.

Сам ломбард напоминал смесь музея, антикварного магазина и блошиного рынка: чего здесь только не было. И печатные машинки, и утюги, и некогда роскошная мебель, и шпаги с ружьями на стенах.

Очень дорогие качественные предметы соседствовали с откровенным хламом.

Дядюшка Густав, пожилой полный немец дремал в кресле, в котором наверняка сиживали некогда даже герцоги, настолько оно было красиво и роскошно.

— Гутен так, господа, — сказал он несколько напряженно, — чем могу служить вам?

— Мы бы хотели приобрести исправные ружья, оптом, с хорошей скидкой. — ответил я вежливо.

— А я бы хотел приобрести снова молодость и хорошую потенцию и тоже с хорошей скидкой, — усмехнулся хозяин ломбарда, полюбовался на наши выпученные физиономии и продолжил:

— Шучу-шучу. У меня есть вам предложить три дюжины ружей за недорого и пять дорогих ружей, потому что они настоящие произведения искусства. — а дядюшка Густав судя по всему таки да, несмотря на расовую теорию, господствующую в рейхе.

— Покажите нам пожалуйста те что за недорого. Или даже за бесплатно, а то что дорого оставьте для королевских особ, которых мы обогнали по дороге. — ответил я.

Дядюшка Густав посмотрел на меня одобрительно и спросил:

— Молодой человек, у вас очень интересный акцент. Не подскажете откуда вы родом?

— Я из Эльзаса, к сожалению до воссоединения с рейхом мне приходилось говорить в основном на французском. — я изобразил печаль.

И тут этот носатый мерзавец что-то проговорил на французском, неизвестным ни мне, ни покойному Пухову.

— Язык красивый, но это бывший язык оккупантов, после восстановления германского гражданства я поклялся что больше никогда не буду говорить на французском и откажусь понимать любое слово на этом языке. Даже если французская красотка будет приглашать меня в свою кровать. — я ответил спокойно, не поведя и бровью. Называя себя бывшим французским подданным, я предполагал что рано или поздно кто-то захочет поговорить со мной на языке Дюма и Наполеона и заранее придумал хороший способ послать такого любопытствующего проныру на хрен.