Чтение онлайн

— А симония [8] , сударыня!.. — воскликнул старец страшным голосом.

Синьора де Кампиреали, встала, собираясь уходить.

— Вы оставили какую-то бумагу?

— Это перечисление поместий стоимостью в двести тысяч пиастров, которые я предлагаю, если князь не захочет наличных денег. Переход их к другому владельцу может быть сохранен в тайне еще долгое время; можно устроить, например, так: дом Колонны возбудит против меня судебный процесс, который я проиграю...

— Но ведь это симония, сударыня! Ужасная симония!

— Надо начать с того, чтобы отложить выборы на полгода. Завтра, ваше преосвященство, я явлюсь к вам за дальнейшими распоряжениями.

Я чувствую, что здесь следует объяснить читателям, родившимся к северу от Альп, почти официальный тон некоторых мест этого диалога; я напомню, что в католических странах большинство разговоров на щекотливые темы в конце концов переносится в исповедальню, и потому лица, ведущие эти разговоры, мало озабочены выбором выражений, применяя часто ироническое слово вместо почтительного.

На следующий день Виттория Караффа узнала, что назначение аббатисы в монастырь Визитационе отложено на полгода, так как в списке кандидаток на это место была допущена крупная ошибка: вторая кандидатка имела в своем роду ренегата — один из ее внучатых дедов в Удине перешел в протестантство.

Синьора де Кампиреали сочла нужным повидаться с князем Фабрицио Колонной, дому которого она предлагала передать такое значительное состояние. После двухдневных усилий ей удалось добиться аудиенции в какой-то деревушке в окрестностях Рима, но это свидание крайне встревожило ее. Обычно невозмутимый, князь был на этот раз так озабочен военной славой Лидзары (Джулио Бранчифорте), что она сочла совершенно бесполезным просить его соблюдать тайну в этом деле. Он относился к полковнику, как к сыну, или, больше того, как к любимому ученику. Все свое время князь проводил за чтением и перечитыванием каких-то писем из Фландрии. Что стало бы с главной целью синьоры де Кампиреали, на осуществление которой она потратила столько усилий в течение десяти лет, если бы ее дочь узнала о существовании и славе полковника Лидзары?

Я обойду молчанием целый ряд мелких эпизодов, о которых, хотя они и рисуют нравы той эпохи, было бы слишком грустно здесь рассказывать. Автор римской рукописи положил много труда на то, чтобы установить точные даты событий, которые я здесь просто опускаю.

Прошло два года со времени свидания синьоры де Кампиреали с князем Колонной. Елена сделалась аббатисой монастыря в Кастро, старый кардинал Санти-Кватро умер от огорчения после совершенного им ужасного акта симонии. В это время епископом в Кастро был назначен самый привлекательный вельможа папского двора, монсиньор Франческо Читтадини, принадлежавший к миланской знати. Этот молодой человек, отличавшийся скромными и вместе с тем полными достоинства манерами, часто навещал аббатису монастыря Визитационе по делам, связанным с постройкой новой церкви, которой аббатиса хотела украсить монастырь. Двадцатидевятилетний епископ безумно влюбился в прекрасную аббатису. Во время судебного процесса, который происходил год спустя, множество монахинь, принимавших участие в процессе в качестве свидетельниц, показали, что епископ пользовался каждым случаем, чтобы побывать в монастыре, и часто говорил аббатисе: «В других местах я приказываю, и признаюсь, к своему стыду, что нахожу в этом удовольствие; здесь же я повинуюсь, как раб, и это мне приятнее, чем сознание моей власти. Здесь я нахожусь под влиянием высшего существа; если бы я и пытался, я не мог бы иметь другой воли, кроме вашей, и я предпочитаю быть последним из ваших рабов, чем королем вдали от вас».

Эти же свидетели показали, что аббатиса часто прерывала его цветистые фразы и жестким, презрительным тоном приказывала ему замолчать.

— По правде говоря, — сказал другой свидетель, — госпожа аббатиса обращалась с ним, как со слугой; бедный епископ опускал глаза и начинал плакать, но не уходил. Он каждый день находил все новые предлоги для посещения монастыря, к большому неудовольствию монастырских исповедников и врагов аббатисы. Но ее энергично защищала настоятельница, ее лучшая подруга, которая ведала внутренними делами монастыря под ее непосредственным руководством.

— Вы знаете, дорогие сестры, — говорила настоятельница, — что с тех пор, как в ранней своей молодости наша аббатиса пережила несчастную любовь к одному солдату-наемнику, она сохранила в своем характере немало странностей; но вы знаете также, что она никогда не меняет своего мнения о людях, которым хоть раз выказала презрение. Так вот, за всю свою жизнь она, быть может, не произнесла столько оскорбительных слов, сколько их выпало в нашем присутствии на долю бедного монсиньора Читтадини. Мы видим, что он каждый день терпит дурное обращение, которое заставляет нас краснеть за его высокое достоинство.

— Все это так, — отвечали монахини, — но все же он приходит каждый день; значит, с ним здесь обращаются не так уж плохо. Во всяком случае, эти отношения, очень похожие на любовную интригу, бросают тень на добрую славу нашего ордена.

Самый суровый хозяин не осыпает своего ленивого слугу и сотой долей тех бранных слов, какими высокомерная аббатиса награждала молодого епископа с вкрадчивыми манерами; но он был влюблен и руководствовался основным правилом своей страны: в таких делах, раз начав, надо добиваться цели и не стесняться в средствах.

— В конце концов, — говорил епископ своему наперснику Чезаре дель Бене, — достоин презрения лишь тот влюбленный, который перестает добиваться своего, если только он не натолкнулся на совершенно непреодолимые препятствия.

Теперь моя печальная задача — перейти к рассказу, по необходимости очень краткому и сухому, о судебном процессе, следствием которого явилась смерть Елены. Процесс этот, с которым я ознакомился в книгохранилище, о названии коего я должен здесь умолчать, занимает восемь томов in folio. Допрос и прения сторон изложены на латинском языке, ответы допрашиваемых — на итальянском.

Из документов видно, что в ноябре 1572 года, около одиннадцати часов вечера, молодой епископ один явился к дверям церкви, открытой для верующих целый день; аббатиса сама отворила ему дверь и разрешила последовать за нею. Она приняла его в комнате, которую часто занимала; комната эта сообщалась потайной дверью с хорами, расположенными над притворами церкви. Не прошло и часа, как епископу, к его величайшему удивлению, было предложено удалиться; аббатиса сама проводила его до дверей церкви и произнесла следующие слова:

— Уходите скорее отсюда и возвращайтесь в свой дворец. Прощайте, монсиньор, вы внушаете мне отвращение; у меня такое чувство, точно я отдалась лакею.

Через три месяца наступило время карнавала. Кастро славился пышными празднествами, которые устраивали жители в это время, весь город кипел карнавальным оживлением. Маскарадные процессии проходили мимо маленького окошечка, через которое вливался скудный свет в конюшню монастыря. За три месяца до карнавала эта конюшня была переделана в залу и в дни маскарада бывала переполнена народом. В один из этих дней по улицам, запруженным веселящейся толпой, проезжала карета епископа; аббатиса едва заметно кивнула ему, и в следующую ночь, в первом часу, епископ был у дверей церкви. Он вошел, но меньше чем через три четверти часа его с гневом прогнали. Начиная с первого свидания в ноябре он продолжал являться раз в неделю. На его лице можно было прочесть выражение самодовольства и глупости, которое не ускользало ни от кого и до крайности оскорбляло высокомерную аббатису. В пасхальный понедельник она отнеслась к нему с особенным презрением и наговорила ему много оскорбительных вещей, которых не стерпел бы даже последний монастырский поденщик. Все же через несколько дней она снова кивнула ему, и красавец-епископ не преминул в полночь явиться к церковным дверям. Она позвала его для того, чтобы сообщить о своей беременности. При этом известии, сказано в процессе, молодой человек побледнел и от страха лишился всякого соображения. У аббатисы сделалась лихорадка; она позвала врача, от которого не скрыла своего состояния. Человек этот, зная щедрость аббатисы, обещал спасти ее. Он послал к ней женщину из народа, молодую и красивую, которая, не имея звания повитухи, была все же достаточно сведуща в этом деле. Муж ее был булочником. Елена успокоилась после разговора с этой женщиной, заявившей ей, что для выполнения задуманного плана, при помощи которого она рассчитывала спасти ее, необходимо найти в монастыре двух женщин, кому можно было бы доверить эту тайну.

— Если это будут женщины вашего сословия, я согласна, но равным мне я никогда не доверюсь! Оставьте меня.

Повитуха ушла. Но несколько часов спустя Елена, решив, что женщина эта может погубить ее своей болтовней, позвала врача, который вторично прислал повитуху в монастырь, где ее щедро вознаградили. Она поклялась, что, если бы ее даже и не позвали во второй раз, она не разгласила бы доверенной ей тайны, но снова подтвердила, что, если в монастыре не будет двух женщин, преданных аббатисе, она за это дело не возьмется (без сомнения, она боялась обвинения в детоубийстве). После долгих колебаний аббатиса решила доверить свою ужасную тайну синьоре Виттории, настоятельнице монастыря, принадлежавшей к благородной фамилии герцогов де К., и синьоре Бернарде, дочери маркизы П. Она заставила их поклясться на евангелии, что они ни слова не скажут даже на церковном суде о том, что она сейчас сообщит им. Монахини похолодели от ужаса. На допросе они показали, что, зная надменный характер аббатисы, они ожидали признания в убийстве. Аббатиса сказала им холодно и просто: