Чтение онлайн

— Як твоей милости, — проговорил Пахомыч.

— А что?

— Силушки нет сладить с пасынком твоим. Помилуй, совсем заморил он Чалого.

— Этакого коня?!

— Пропала лошадь. Вхожу сейчас в конюшню, гляжу, сена не ест и сама дрожит. На ней теперь разве впору воду возить, да и то годится ль!

— Любимый мой жеребчик. Растил его, холил красавца, вскормил — и вот! И как Андрюшка мог такого коня зарезать?

— Вчерась оседлать приказал и поехал. Знамо дело, от безделья скука берёт. Сам знаешь, какая вчерашний день погода была — дождик, буря, не приведи Бог. А ему, вишь, дома не сидится. С утра до вечера по полям шаркал. Конь не поен, не кормлен, ну и заморил. Как он вернулся, я так и ахнул: мыло с коня так клочьями и сыпется, что снег. Тогда же подумал я: ой, зарезал коня. И сдаётся мне, что он тебе назло извёл коня: знает — твой любимый.

— Может быть, и очень может быть. От него уваженья не дождаться, а чтобы назло, сколько хошь. Уж паренёк! Вот он где у меня!

Некомат указал на свою шею.

— Испытанье тебе, Господом посланное, — сказал Пахомыч, сочувственно вздохнув, и продолжал: — Один-одинёшенек поехал и воров-душегубов не побоялся... А ноне у нас их страсть развелось: намедни трифоновского ключника среди бела дня зарезали, только малость от дома отошёл. Дивно, как Андрей Лексеича не полоснули.

— Кабы полоснули! — пробурчал Суровчанин так, что ключник мог и не слышать. Но он услышал. Весь как-то дёрнулся, подался вперёд и тихонько промолвил:

— Управились бы с ним воры, благодать была бы.

— Н-ну, — промычал Некомат, смущённо глянув в сторону.

— Нет, в самом деле, — зашептал старик, ещё ближе пододвинувшись к нему. — Оно, конечно, грех желать такое. Но от слова ничего ему не сделается. А только как не сказать, что легче стало бы без него.

Суровчанин не останавливал холопа и нервно щипал бороду.

— И то взять, — продолжал шептать ключник, — что вот теперь ты всем владеешь, а малость времени пройдёт — приберёт всё к своим рукам Андрей Лексеич. Мы, рабы, попадём в его лапы, а тебя, ты не осерчай на меня, — может, из дома погонит.

— От него дождёшься.

— Чего от него не дождаться? Всего ждать можно. Меня он со свету сживёт, уж это как пить дать. Он меня страсть не любит. Беда всем будет...

Пахомыч наклонился к самому уху купца и прошептал:

— Кабы греха не бояться, то можно бы...

— Отыди, сатана! — вскричал Суровчанин, покраснев.

Поднялся с лавки и зашагал по комнате.

Старик отскочил к двери и забормотал с покорным видом:

— Ведь я не говорю, чтобы беспременно. Я сказал, коли не бояться греха. А мы, вестимо, христиане православные, мы греха боимся. Я так, к слову то ись... А ты меня сейчас уж и сатаной.

Некомат ходил опустив голову. Лицо его словно потемнело. В глазах выражалась тревога и злоба.

Вдруг он круто остановился перед Пахомычем и спросил:

— Ну, а... ну, а как было бы можно?

Ключник встрепенулся.

— Как? Придумать недолго. Кликни — руки найдутся... На воров-душегубов свалим, — прошептал он.

— Где найдёшь? — напряжённо шептал купец. — Да после эти же руки, может, и к нашему горлу потянутся?

— Не посмеют потянуться. Устроим. У меня, сказать правду, на примете есть.

— Будто?

В это время в сенях послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился юноша лет девятнадцати, высокий, голубоглазый, краснощёкий. Его плечи ещё не вполне развились, но было видно, что он станет богатырём. На мощной шее сидела красивая голова с кудрявыми белокурыми волосами.

Это был пасынок Суровчанина, владелец усадьбы и земель Андрей Алексеевич Кореев.

Увидев его, Некомат угрюмо спросил:

— Что, Чалого-то загнал?

— Я загнал Чалого? Когда мне было его загнать? Конь, правда, теперь вконец испорчен, да только оттого, что его опоили, — ответил пасынок.

Пахомыч, успевший отдалиться от Некомата, с жаром возразил:

— Грех тебе, Андрей Лексеич, на людей напраслину взводить. Сам виноват, так зачем на других вину перекладывать? Вьюнош ты ещё молоденький и на этакое пускаешься. Непригоже.

Молодой человек пожал плечами и промолвил:

— Да когда я мог коня загнать?

— А вчерась.

— Много ли вчера я ездил?

— А от обеда да вплоть до вечерка.

— Полно врать-то! — с негодованием воскликнул Кореев.

— Я что? Я человек маленький, — смиренно сказал ключник, злобно блестя глазами. — Одно слово — раб. Я всё должен с покорством стерпеть. Пусть твоя правда, мне спорить нельзя. А только вспомяни то, что я ещё твоей матушке с батюшкой служил, когда тебя и на свете ещё не было. У меня уж борода сивая, а у тебя ещё ус не пробился... Грех старика обижать. А снести я всё снесу. Всё снесу, не привыкать стать. За жизнь-то свою чего не натерпелся... А только обидно…

И, ворча, он вышел.

— Коня, конечно, жаль, — сказал отчим после его ухода. — Хороший конёк... Дома вырос, потому я и говорю... Но ты волен делать как знаешь. Не моё добро... И ежели я печалюсь, то потому, что о тебе пекусь...

Он примолк, потом продолжал, стараясь придать голосу задушевный тон:

— Я ведь тебя этаким знал. — Он указал на аршин от пола. — Можно сказать, ты на моих руках вырос. Люблю я тебя, как сына родного... Денно и нощно заботушка о тебе меня берёт. Вот пройдёт годик, сдам я тебе всё хозяйство, тогда делай как знаешь, слова не скажу... Сам будешь в возрасте... Ты будешь хозяйствовать, а я пойду угодникам молиться либо постриг приму... Уйду из усадебки.

— Зачем уходить? Как жил, так и живи. Я только рад буду.

— Нет, брат. Двум медведям в одной берлоге не ужиться.

— Не стоит об этом толковать, батюшка: я тебя не пущу; ведь ещё не скоро мне и хозяйство принимать: больше года ещё осталось. Чего раньше думать да загадывать: мало ли что ещё может случиться! День сегодня погожий, — добавил Андрей Алексеевич, глядя в окно, — взять лук да пойти зайцев пострелять: много их у нашего огорода шмыгает.

Он ушёл.

Отчим посмотрел на захлопнувшуюся за ним дверь, и благодушное выражение разом соскочило с его лица.

— Да, — пробормотал он, — ещё срок есть. Мало ли что ещё может случиться. А с Пахомычем надобно как следует потолковать.

И он зашагал по комнате, полный чёрных, смутных дум.

Скажем теперь несколько слов в пояснение того, каким образом торговый человек Некомат очутился в роли опекуна (разумеется, называем его так современным нам языком) Андрея Алексеевича.

В то время не существовало ещё крепостного права, не существовало также и права только одного сословия на владение землёй.