Чтение онлайн

– Поражаюсь вам… На Островах и Дарбате мне доводилось бывать в закрытых и оторванных от мира поселениях, но нигде я не встречал такого чудного общества, как у вас. – Чародей помолчал. – Дарбатские отщепенцы видят во внешнем мире угрозу и тратят много сил на защиту от нее; налогов и податей не платят, а членов общины без колебаний казнят за одно лишь подозрение в связях с чужаками. Вы же безропотно выполняете для неведомых правителей работу, смысла которой не знаете и не хотите знать. Удивительное миролюбие и столь же удивительная нелюбознательность.

– Так что об алракците? – перебил Деян. Его и самого, случалось, посещали подобные мысли, но слушать разглагольствования чародея на этот счет он не желал.

«Когда до большого мира много дней пути, а руки и голова от рассвета до заката загружены работой, кто станет предаваться праздным раздумьям о том, что и почему?»

Деян сжал самородок алракцита в ладони. Любопытство в Медвежьем Спокоище было уделом детей и бездельников поневоле вроде него, и не ему – и тем паче не кому-нибудь вроде Голема – было осуждать орыжцев за равнодушие к собственному невежеству.

– Прежде Старожье получало неплохую прибыль с алракцитовых шахт, но они, мне сказали, давно затоплены, – продолжил чародей. Говорил он охотно и многословно; так, что в пору было задуматься: чего ради?

– Затоплены, – подтвердил Деян. – Нарех говорил, что пытался с друзьями спуститься вниз, но не смог.

– Алракцит редок, но для работы обычному колдуну его нужно немного: такого самородка, какой ты держишь сейчас, хватит надолго, потому не так уж он дорог. А истинная ценность алракцита проявляется, если растолочь его и смешать с крошевом валадана: камня прошлого, постоянства и смерти. В смеси с алракцитовым песком валадан становится тем, что древние ваятели называли «унио» – первоосновой.

– Основой чего? – спросил Деян. – Взялся объяснять – так объясняй понятно.

– Сам спрашивал, так не перебивай, – огрызнулся чародей. – Я лишь пытаюсь ответить. Первоосновой – основой бытия, значит… Так вот. Чтобы создать искусственное тело, алракцит и валадан замешивают на женской лунной крови и мужском семени и добавляют в глину. Но прежде призывают нерожденный дух. Наделяют его малой частицей своего «я», чтобы он мог жить в мире, и творят чары уже в союзе с ним, иначе искусственная плоть будет отторгать его, и существование обернется пыткой… Но тебя ведь с самого начала не секреты чародейского ремесла интересовали, а Джеб, верно?

– В основном, – признал Деян.

– Я погрузил его сознание в сон, и сейчас он не нуждается ни в чем: можешь за него не беспокоиться. И по поводу него, – Голем слабо усмехнулся, – тоже можешь не беспокоиться. Я не вполне понимаю, что он теперь собой представляет, но он проснется, чтобы наброситься на тебя. Не сможет. А даже если б смог, то не стал бы. Вы ведь с ним вроде неплохо поладили.

– Надеюсь на то, Деян Деян поежился. Ему хотелось бы, чтобы в словах чародея слышалось чуть больше уверенности.

Застывший взгляд Джибанда царапал кожу, в шуме дождя за дверью слышался какой-то тревожный речитатив. Объяснения чародея не вселяли спокойствия. Казалось, что поза великана со вчера чуть переменилась, и «смотрит» он чуть по иному, будто вскользь.

«Пустое. – Деян усилием воли заставил себя отвернуться от великана. – От духоты еще и не такое примерещится».

– VII –

– Алхимическое противопоставление алракцита и валадана сыграло некоторую роль в истории той доктрины, которую ты разъяснял Джебу, – продолжал тем временем говорить чародей. – Есть записи о казнях копьем с алракцитовым наконечником: если острие ломалось – считалось, что приговоренный оправдан Небесами, то есть Господином Великим Судией, по-вашему… Хотя, спрашивается, зачем ему, всемогущему, лезть в людские дела? Не обижайся за вашу веру: я слишком долго прожил на свете, чтобы всерьез верить хоть во что-нибудь; но, глядя на вас, не знаю уже, что и думать. Прежде Высшему Судье служили и в служении находили себя, вы же – попросту преклоняетесь перед ним безо всякого для себя толка.

– Не обижаюсь: не случайно преподобный Терош всегда звал меня безбожником. – Деян с грустью вспомнил последний свой разговор со священником. – Но скажи мне, колдун: что же, по-твоему, – Небеса пусты, немы и слепы?

Чародей пожал плечами:

– Кто знает? Одно известно точно: невежественные люди почитают за богов обычных духов и многое другое, чего они не могут уразуметь. Страшно вспомнить: кое-где на Дарбате меня самого нарекли богом. Представь себе, что они сказали бы сейчас!

Он зашелся смехом, тотчас перешедшим в тяжелый приступ кашля, едва не сваливший его на пол; Деян в последний момент успел его удержать.

– Ну, ну! Полегче, князь: слаб ты пока для долгих речей. – Деян усмехнулся, помогая чародею лечь.

Тот, похоже, любил поговорить; а лицо его при этом принимало выражение благородное и торжественное, какое Деян не раз подмечал у Тероша Хадема, когда тот пускался «безбожника уму-разуму учить». Некоторого сходства не заметить было невозможно, и особенно оно казалось забавным в свете того, что говорил Голем зачастую вещи прямо противоположные науке преподобного.

– «Вера и предубеждение есть основа всего. Истинным может зваться лишь способ нашего рассуждения о предмете, но не наши суждения о нем», – процитировал Деян по памяти. – «Ибо суждения наши из чувственного мира берут начало, а чувства истины не ведают, лишь самое себя знают: с мороза в нетопленый дом зайти – все одно тепло, а коли жаркий дом зимним утром чуть выстынет – зябко делается; и во всем так».

– Профессор Фил Вуковский, «О суждениях и рассуждениях», глава вторая, – сказал чародей. – Вот уж не думал, что сочинения пьяницы Фила запомнят на многие века.

– Откуда ты… – Деян замолчал. Если уж он сам, деревенский неуч, волею судеб и Тероша Хадема был с трактатом Вуковского знаком, то не стоило удивляться, что книга известна чародею.

– Я и самого старину Фила знал, – сказал чародей. – Он давал мне уроки риторики. Затем мы вроде как приятельствовали… Он был добряк, но любил пошуметь. Мог простить долг в сто доренов и в лепешку ради тебя расшибиться, а затем обидеться ни за что и затеять поединок. Эта двойственность его натуры отражалась во всем, что он делал. Как сейчас помню: в черновиках к последней своей книге, посвященной вопросам морали, он восхвалял супружескую верность так рьяно и многословно, что издатель просил его поубавить текста, чем Фил был возмущен до крайности… А умер он в постели со шлюхой, перебрав вина, – и это в годы, когда седая голова его уже совершенно облысела! При жизни он редко бывал чем-то доволен; надеюсь, хотя бы смерть встретил с улыбкой.

– Н-да. Дела… – пробормотал Деян.

Профессора Вуковского он привык считать кем-то вроде учителя, мудрого и непогрешимого, и совсем не был уверен, что рад услышать подробности его земного существования. А от осознания, что сейчас он, Деян Химжич, разговаривает с кем-то, кто делил с почтенным профессором стол и вел беседы, и вовсе голова шла кругом.

Что Голем родился много веков назад – он, конечно, знал и не забывал, но одно дело – просто знать, и совсем другое – получить тому наглядное свидетельство.

– Сколько тебе лет? – не удержался от вопроса Деян. – Не считая того времени, что ты был… не совсем жив.

– Немногим больше ста тридцати. А ты думал – полтыщи? – Чародей добродушно усмехнулся. – Я не так уж невообразимо стар по человеческим меркам: на моей памяти некоторые долгожители под присмотром лекарей встречали столетний юбилей, хотя сами не способны были сотворить даже простенького заклятья.

«Сто тридцать лет: «Не так уж и стар!»» – Деян попытался вообразить себе такой огромный срок – и не смог. Столетье или немногим больше того прожила, должно быть, Вильма – и превратилась в дряхлую, выжившую из ума старуху. Голему же, несмотря на больной вид, нельзя было дать больше четырех десятков. Однако ж впечатление было обманчивым… Он видел в жизни несоизмеримо больше, чем Беон или Терош Хадем; прочел несоизмеримо больше книг. Разбирался в вещах, о которых другие не имели ни малейшего понятия.