Чтение онлайн

— Eres tu… hijo de la puta [8] , — сквозь зубы прошипел Гомес у церкви.

— Мы же обещали, — оскалился второй.

Вот те на, поговорить захотели?! Нет, мои дорогие, в сложившейся обстановке разговоры только вредят здоровью. Это мы с Гриффином могли о математике разговаривать, потому что был шанс уладить дело миром. Или с Шульцем, дабы соблюсти ритуал. А о каком ритуале можно говорить сейчас, когда трое против одного? Разве только о погребальном…

Я шагнул вперёд.

И в голове сразу стало пусто. Ладонь левой руки удобно легла на рукоять револьвера, локоть согнулся, а указательный палец плавно потянул спусковой крючок. Лёгкий толчок — и Гриффин сжался, держась за живот. На лице отразилась смесь удивления и беспощадной боли. И страха. И сожаления: предупреждали же! Да, предупреждали.

Справа обозначилось движение. Я сделал шаг назад, вновь уходя за столб, и всем телом развернулся к банку. Гомес метился в меня, держа кольт в вытянутой руке, но мой поворот сбил его с прицела и пуля прошла стороной. Я только почувствовал, как обожгло щеку, и дважды нажал на курок. Гомес приподнялся на носочках, судорожно всхлипнул и опрокинулся на спину. Два-ноль.

Они не ждали от меня такой прыти, а я на полную использовал внезапность. Теперь наши шансы уравнялись, мы остались вдвоём со вторым Гомесом. Один только факт смущал меня: я стоял к мексиканцу спиной. Очень неприятный факт, ни одному врагу такого не пожелаешь.

Поворачиваться я не стал, всё равно бы не успел. Я уже чувствовал, что Гомес вышел из-за столба и его кольт ищет мой затылок. Я прыгнул вперед, как прыгают в реку, и в прыжке пообещал господу, что непременно зайду в церковь и поставлю свечку за его здоровье, если только он… Не помогло. Первая пуля ударила в предплечье. Рука омертвела, револьвер упал на дорогу. Я попытался схватить его и поднять, но пальцы отказались смыкаться на рукояти. Следующая пуля прошла вдоль рёбер и ткнулась под лопатку. Третья взрыхлила землю возле лица. Перекатившись на бок, я вытянул револьвер из правой кобуры и выстрелил.

Промах.

Гомес шёл на меня, что-то крича в исступлении и стреляя с двух рук. Пули выбивали из дороги пыль и раз за разом ложились ближе ко мне. Ещё одна пуля прошла наискосок по груди и застряла в плечевой кости. Боли я не чувствовал. Почти не чувствовал. Боль придёт потом, когда наступит момент осознания того, что произошло, а сейчас мне было не до боли. И не до момента. Сейчас я должен выстрелить и попасть. Обязательно попасть, иначе никогда больше не смогу чувствовать боль.

Я поднял револьвер, взвёл боёк большим пальцем и выстрелил — один, два, три… Гомес продолжал идти. Я видел, как пули дырявят его рубаху, как вздрагивает тело от ударов… Четыре, пять… Боёк щёлкнул по отстрелянной гильзе, патроны кончились. Какое же яркое сегодня солнце.

Привычным движением я откинул барабан и принял вытряхивать гильзы из ячеек. На Гомеса я больше не смотрел. Он не шёл, он стоял на коленях, опустив зад на икры и уронив голову на грудь. Он так и замер в этой позе, не дойдя до меня каких-то три ярда. Он слишком торопился, но в бою нужна не торопливость, а быстрота — это правило, которым нельзя пренебрегать.

Я зарядил один револьвер, поискал глазами второй, нашёл, но дотянутся не смог. Встать я тоже не смог. Левая рука умерла, голова раскалывалась, в горле першило. Нет, это не Блекмены. Не Блекмены. Из груди вырвался хрип. Что-то не так. С самого начала пошло не правильно, или правильно, но не со мной. Старею. Жарко. Устал…

Некоторые ведут счёт своим победам, делая зарубки на рукояти револьвера или ложе винтовки. Они думают, что это придаёт им вес в глазах окружающих, хотя в действительности вес придают дела, а не зарубки. Я же веду свой счёт в памяти. Я помню их всех, каждого. Первым был индеец, которого я застрелил на нашей ферме. Я не хотел убивать его, но так было нужно, и потому он стал моим первым. Вторым — тот долговязый старатель со смешным прозвищем Банни. Он умел хорошо говорить, но стрелял плохо, и это его погубило. Потом сразу пятеро… Нет, четверо: папаша Скунс Блекмен и трое скунсов поменьше. Потом вверх по наклонной, один за другим. А всего… вместе с Шульцем… и вот сейчас… шестнадцать… Шестнадцать. Почему они смотрят на меня? Почему они на меня смотрят? Я не давал им такого права, не давал. И не дам. Никогда… И этот, с перебитым носом… как его?.. Всегда забываю имя, всегда… особенно ночью… Ночью…

Два долгих месяца доктор Вульф пользовал меня своими средствами. Именно средствами, потому что иного слова к тому, что он в меня вливал, я подобрать не могу. По запаху это напоминало что-то среднее между коровьим навозом и дохлым койотом. По виду тоже не отличалось. Да и по вкусу, думаю, недалеко ушло. Но я безропотно позволял внедрять это в себя — точнее, на себе — и не умер только потому, что очень хотел жить. Всё время, пока я валялся в постели, возле меня сидела Белла. Она читала мне романы Диккенса, потом что-то из Харта, Клеменса. Мне нравилось слушать её голос, те интонации, которыми она передавала чувства героев, но я жаждал видеть Ленни — её глаза, волосы, плавный изгиб шеи…

Однако Ленни меня не навестила. Ни разу. За все два месяца. Как будто забыла.

Зато не забыл Доминик. Он долго мялся в прихожей, боясь затоптать сапогами чистый пол, пока Белла не заставила его войти в комнату, где я лежал.

— Ну, как ты? — спросил он. — Выздоравливаешь? — и положил на одеяло большое яблоко. — Мистер Макклайн велел тебе передать.

На вид яблоко выглядело очень вкусным, но интересовало меня не оно.

— Кто взял приз на родео?

Этот вопрос закрутился у меня в голове сразу, как только я очнулся. Я предполагал, конечно, кто стал победителем, но одно дело предполагать, и совсем другое…

— Ленни, кто ж ещё, — ухмыльнулся Гур. — Видел бы ты её физиономию, когда объявили результат последнего состязания. Рыжий проиграл ей всего лишь два очка.

Я бы с удовольствием посмотрел на её физиономию, однако ходить я пока не мог, а сама она ко мне не шла. Интересно, а что она почувствовала, когда узнала, что я выбыл из соревнования?

Виски тоже навестил меня. Это произошло через неделю после того, как я выбрался из забытья. Белла отлучилась куда-то, наверное, в магазин, и в это время он зашёл. Он прислонился плечом к косяку, держа под мышкой винтовку, но смотрел не на меня, а на стену. Это было странно, потому что Виски никогда не боялся смотреть мне в глаза.

— Я уезжаю, — сказал он и наконец-то повернулся ко мне. И я понял, почему он отводил взгляд. Это был не Виски. Не тот Виски, которого я знал.

— Надолго? — стараясь подавить дрожь в голосе, спросил я.

— Навсегда. У меня есть немного денег, этого хватит, чтобы купить небольшую ферму где-нибудь в верховьях Миссури и попробовать ещё раз начать всё сначала.

— Удачи тебе и… не надо было, я не искал тебя.

— Ты бы всё равно догадался, потом, хотя бы по этому шраму, — он провёл пальцем по щеке. — Это от той твоей пули, — и шагнул к двери. — Ты действительно счастливчик, Бен.