Чтение онлайн

— Ну, мать, ты тоже скажешь! Какие в походе пироги! Там сухариков и тех не всегда хватает, — похохатывая, сказал Константин Севастьянович, чем ввел в немалое смущение свою супругу. Она потом больше слушала да все подкладывала на тарелку гостя то заливное, то закопченного до янтарной прозрачности байкальского омуля.

Володя с восторгом слушал рассказы отца. О том, как тянут бечевой баржи, как рубят станицы. Фима все чаще задерживала взгляд на обветренном лице капитана, и ей он, как и Володе, казался героем, пришедшим в эту, оклеенную обоями гостиную, прямо из увлекательной книжки о путешествиях.

В Иркутском институте госпожи Липранди, где воспитывалась еще два года назад Фима и где разговоры воспитанниц, с чего бы ни начинались, чаще всего заканчивались рассказами о венчании или свадьбе кого-то из их сверстниц, — вот уже несколько лет идеалом жениха считались амурцы. Прежде всего, по мнению иркутских девиц, это были отважные, благородные люди. Немаловажным обстоятельством было и то, что перед ними была открыта дорога к быстрой служебной карьере. А потом, ах как много они повидали в своих трудных походах, как умели рассказывать! Иркутск буквально оживал, когда поздней осенью сюда возвращались с Амура офицеры. Для них были открыты двери во все лучшие дома. Сама начальница института Екатерина Петровна Липранди непременно приглашала к себе в институт каждого приезжавшего с Амура офицера и в присутствии кого-нибудь из классных дам или девиц пепиньерок беседовала с ним в своих комнатах. Нередко, когда замуж выходили воспитанницы Иркутского института, венчание проходило в институтской церкви, и счастливые пары венчал институтский священник отец Алексей.

В 1854 году, когда в их доме снял комнату поручик Дьяченко, Фима воспитывалась в институте, откуда домой воспитанниц отпускали нечасто, и жильца-офицера она видела только мельком, хотя любопытные подруги замучили ее расспросами о нем. В мае, перед самым концом занятий в институте, Дьяченко уехал в отпуск. Что скрывать, даже его закрытая комната волновала девушку, когда она проходила мимо. А тут еще разговоры матери и отца о жильце.

Фиме очень хотелось увидеть поручика, и когда в конце лета он наконец вернулся, девушка опять собиралась в институт госпожи Липранди. Всего несколько дней прожила она рядом с ним в родном доме и была разочарована. Поручик оказался гораздо старше, чем она думала, и у него был сын…

Вскоре постоялец уехал в Верхнеудинск, затем в Шилкинский завод, а там на Амур. А по сибирской столице шли толки об амурских сплавах, да и вообще слово «Амур» было у всех на устах. «И твой Яков там», — говорили вполне серьезно подруги-институтки. Фима сначала обижалась этому слову «твой», но постепенно привыкла, и не только к тому, что так его называют подруги, а и сама стала считать его своим собственным героем-амурцем. Она пересказывала девицам редкие письма, которые уже штабс-капитан Дьяченко присылал сыну или ее отцу. И все амурские новости, и хорошие и плохие, Фима теперь связывала с офицером Яковом Дьяченко. И себя иногда представляла с ним на крутом речном берегу, залитом ярким солнечным светом.

А за столом опять шли разговоры, и «ее Яков» оказался интересным, остроумным собеседником и рассказчиком.

И сейчас отсюда, из наполненной сухим теплом уютной комнаты, Якову Васильевичу все лишения походов — встречные ветры и мели, дожди и полчища комаров, заплесневевшие сухари и теклые баржи, изнурительное движение бечевой и работа с восхода до заката — все это казалось не главным, наносным, а оставалась движение вперед в новые неизведанные места, оставались станицы, которые они срубили на диких берегах, и оживавший вдруг от этих станиц амурский берег.

Встали из-за стола, по иркутским понятиям, очень поздно, когда часы с кукушкой пробили десять, нарушив давно установившийся в доме порядок.

— Ах, жаль, — искренне сокрушалась хозяйка, — Фимочка так и не успела ни сыграть вам, ни спеть.

— Успеет, мать, успеет, — благодушно рокотал Константин Севастьянович. — Вот завтра и послушает. Завтра у Афимьи день ангела, и герой наш обещал непременно быть.

На следующий день утром капитан наносил служебные визиты. Прежде всего он явился к начальнику штаба Буссе. В его прихожей у вешалки сидел солдат-вестовой, больше никого не было. Дьяченко попросил доложить о себе. Вестовой исчез за дверью и долго не возвращался. Прошло не менее двадцати минут, капитан успел разглядеть и просторную прихожую, и вешалку с полковничьей шинелью, и галоши под ней, и ряд гнутых стульев у стены. Наконец вестовой вернулся и пригласил Якова Васильевича в кабинет.

Начальник штаба, худой и бледный молодой полковник, встретил его стоя:

— Очень, очень рад вас видеть, капитан, — сказал он и показал на стул.

Усаживаясь, Дьяченко невольно подумал: «Нет, Буссе, видно, не снятся жертвы пятьдесят шестого года, больно уж у него вид холеный».

— В Иркутск вы приехали в отпуск? — тоже опустившись на стул, спросил полковник.

— Так точно, — ответил капитан. — Но я одновременно решил похлопотать и о делах тринадцатого батальона.

— Это похвально, — заметил Буссе. — Приятно видеть старательного офицера. Однако по всем служебным вопросам я попрошу вас обратиться в соответствующие управления непосредственно. Сегодня, видите ли, я не совсем здоров.

— Слушаюсь, полковник, — сказал Дьяченко, поднимаясь.

— Прощайте, капитан.

Так странно и неожиданно быстро окончился этот визит, на который Яков Васильевич, признаться, возлагал большие надежды.

Остаток дня капитан ходил по канцеляриям управлений штаба, добиваясь снаряжения и обмундирования, нужного батальону. Выяснял, как продвигаются бумаги о присвоении очередных званий Прещепенко и Козловскому, справлялся, не решилось ли, наконец, дело юнкера Михнева.

Там, в штабе войск Восточной Сибири, к нему неожиданно подошел поручик.

— Помните меня, капитан? — спросил он.

Что-то в лице поручика показалось Якову Васильевичу знакомым, но, пока он припоминал, где встречал этого офицера, тот сам сказал:

— Забыли? Поручик Коровин. Бывший командир вашей третьей роты. Когда-то я смалодушничал и оставил батальон. — Говоря это, поручик твердо смотрел капитану в глаза.

Теперь и Яков Васильевич вспомнил, как уговаривал этого офицера, ходившего в сплав с полковником Облеуховым, взять обратно свое прошение о переводе из батальона. Вспомнил, как он, волнуясь, говорил: «Они же, солдаты, не поверят теперь ни одному нашему слову. Мы их бросили… Трусливо бросили в снежной пустыне».

— Знаете, капитан, возьмите меня обратно в батальон. Вы не представляете, как надоели штабные интриги. У вас там, на Амуре, вершатся настоящие дела, а я просидел в штабе год, как карась в тине. — И доверительно добавил: — Я уже и рапорт подал. Если вы поддержите и зайдете к начальнику штаба, все моментально решится.

— Но он не здоров. Я утром был у него.

— Пустяки, — впервые улыбнулся поручик. — Болезнь и усталость — это маска, которую наш полковник натягивает с утра. Зато, видели бы вы, каким молодцом становится он, когда заходит сам Николай Николаевич.

Пришлось опять идти к Буссе. В его прихожей к этому времени стало многолюдно. Коровин пошел вместе с Дьяченко. Толпившихся в ожидании приема офицеров поручик знал и громко представил капитана:

— Господа, разрешите представить вам командира 13-го батальона Якова Васильевича Дьяченко! Прошу любить и жаловать.

— Капитан, — от стены к Якову Васильевичу шагнул офицер в морской форме, — сегодня вечером прошу ко мне на свадьбу. Болтин, — протянул он руку, — командир парохода «Амур». Рад видеть амурца. Где довелось побывать?