Чтение онлайн

– Так что, я значит, за этого психа прошел? Но я же… – до меня дошло, что мои долгие вспоминания собственного Ф.И.О. сыграли злую шутку – мне просто не поверили.

– Ладно, с тобой мы разобрались, - тем временем продолжила моя спасительница. – Меня больше беспокоит этот несчастный. Ты думаешь, ему легче, чем тебе? – девушка подошла к парню и присела на корточки перед ним, но тот никак не отреагировал на ее появление. Тогда она провела ладонью по его волосам, как бы немного их взъерошив. Парень через силу открыл глаза и попытался что-то произнести. Люся тут же резко встала, возмущенно посмотрела на меня и воскликнула. – Господи, да как же они посмели? У него же диабетический криз!

Девушка белой фурией выскочила из комнаты. Я непонимающе воззрился на парня, который опять впал в полубессознательное состояние. Дверь осталась открытой нараспашку. Но ненадолго – вскоре там показались те же парни с каталкой и Люся с шприцом в руках.

– Сейчас инсулина срочно вколем и, надеюсь, все будет в порядке, – бросила она мне, как будто разбирающемуся в болезнях коллеге, тут же подошла к парню, задрала рукав и сделала инъекцию. И только потом принялась его будить. Парень, очнувшись, стал довольно адекватно отвечать на ее вопросы и был препровожден куда-то в больницу. А фея в белом халате, спохватившись, обратилась ко мне. – Представляешь, у парня диабет, а они его в психушку!

– А причем тут диабет? – не понял я.

– Ах да, - догадалась Люся, что я далеко не доктор по человеческим телам. – Понимаешь, у него изо рта такой запах ацетона шел, что двух вариантов тут нет. У него же уровень кетонов зашкаливает. От этого любой с ума сойдет. Кто же из врачей на приеме тогда был? Ведь от такой ошибки недалеко и до смертельного исхода!

Девушка выглядела по-настоящему расстроенной. На самом деле и мне было не до собственной судьбы. Это просто ужасно, когда на твоих глазах молодой и полный сил парень, чуть не отправился к нам в астрал, только потому, что на приеме в больнице сидел недообученный или равнодушный медработник. Пока я обдумывал эту ужасную в своей повседневной жестокости думу, Люся, гораздо быстрее пришедшая в себя, быстренько вытолкала меня в коридор и буквально поволокла к выходу. Уже в дверях я спохватился:

– Люсенька! Я не могу этого так оставить. Ты проявила просто ангельскую заботу не только ко мне, но и к этому несчастному парню. Я преисполнен благодарности и приглашаю тебя к себе вечером, - и чувствуя, что сейчас получу заслуженный отказ, предупредил такое развитие событий. – Я, действительно восхищен красотой твоей души, и для твоей же безопасности я приглашу Федю с Катей, и клятвенно обещаю не касаться твоего прекрасного тела ни единым пальчиком! – видя, что девушка все еще сомневается, я поднажал. – Люся! Я просто не знаю, как тебя отблагодарить за мое спасение. Дай мне шанс!

И девушка уступила. Она вздохнула и улыбнулась с выражением лица, совершенно не соответствующим такому вздоху. – Ну что с тобой поделаешь? Ладно, договорись! Только согласуй вечер со всеми. Я сегодня не смогу – дежурство почти до полуночи… ой, да и завтра никак… если только послезавтра.

Как я хотел, на радостях, ее обнять! Но, помня свое фиаско, снова схватил одной рукой другую за своей спиной, чтобы они самовольно не ринулись в атаку. Так мы и расстались. Я как карп, умудрившийся выскользнуть из невода, всеми жабрами вдыхал воздух свободы за стенами больницы. А впереди меня ждал реал Земли со своими ловушками и тайнами.

***

Пока Федя был вне досягаемости моего телефона, я не мог договориться о точном времени нашего рандеву, так что решил продолжить изучение окружающего реала. Ваш ангел, конечно, не был законченным болваном и сделал долженствующие поправки в свои, слишком уж небесные представления об окружающей среде. Прежде всего, я понял, что делая добро людям, надо быть осторожным, так как тебя могут понять превратно или вообще не понять. Затем нужно быть осторожнее с собственным языком, который то и дело пытался встрять в общение с незнакомыми мне людьми и нагородить такую кучу малу всякой ангельской чуши, что они, естественно, начинали реагировать на меня, как на больного или, по крайней мере, подозрительного типа.

Я упорно топтал мостовые, когда мне попалась старушка, стоявшая у края проезжей части и опасливо оглядываясь по сторонам. Поняв, что та попросту боится своим медленным темпом пустится в длительный переход, я подошел к ней и спросил:

– Бабушка, Вам помочь перейти улицу?

– Ой, мил человек! Очень бы помог. Зрение у меня слабое, а машины, сам знаешь, не больно пешего человека жалуют, - старушка прямо ожила.

Я подхватил ее под руку и, как галантный кавалер, повел на другую сторону дороги, на всякий случай высоко подняв руку, чтобы наиболее шустрые, издалека могли заметить наш неспешный поход. Но на этом наше общение не окончилось. Растроганная моим участием, старушка начала изливать мне свою душу, а когда я, сообразуясь со своими ангельскими принципами, предложил ей помочь донести сумку, то и совсем растаяла. Я слушал и понимал, насколько старый человек может быть одинок и насколько ему может требоваться простое человеческое внимание.

Оказалось, что эта маленькая сухонькая женщина прошла пару войн, похоронила сына. Самое удивительное, что она, заброшенная родными, и не очень обласканная государством, не сетовала на жизнь, а только и повторяла, что теперь-то что, бомбы не рвутся, пули не свистят, живи – не хочу! А что эти бюрократы, да грубияны вокруг – так они всегда были, а чем жизнь вольготнее, тем их больше плодится…

Я слушал и дивился: эта женщина, так много пережившая в жизни, напоминала мне стойкий сорняк, который пробивается к солнцу, несмотря ни на какие трудности. Ее нехитрый оптимизм был просто поразителен. Казалось, что хорошего она видела в жизни? Но все ужасные переживания молодости задали ей такую шкалу оценок, что любые события, где не было войн и прямого насилия уже казались манной небесной. Мне так и дошли до самого ее дома. У меня просто язык не поворачивался сказать, что я занят, ведь, по правде сеазать, я был так же свободен и одинок, как и эта женщина.

Дальше мои ноги привели меня в парк, где я наткнулся на группу что-то жарко обсуждающих людей. Подойдя ближе, я расслышал странную, ничего мне не говорящую фразу: «Етить едрень через пень твою колоду!» Это меня сильно заинтересовало – такого фольклора мне не доводилось слышать даже на небесах. Оказалось, что это, чуть более молодое поколение, чем давешняя бабулька, обсуждало современную жизнь.

– Вы ничего на понимаете! – кричал небольшой мужичек, своими патологическими манерами весьма смахивающий на всех великих вождей народов. – Нас трижды купили, продали и опять купили! Как вы не понимаете? Раньше хоть вместо свободы предлагали пряник о прекрасном советском человеке и надежду на светлое коммунистическое будущее. А теперь? Теперь только разврат души, да утехи низменных инстинктов на потребу толпы! Разве вы не понимаете, что вас пасут, как баранов? И для этого не надо никаких видимых запретов. Вам просто скармливают четко дозированное пойло, как для скота. Деньги сейчас лучшая цензура. А вы, как были никем, так и сдохнете никем!

Несмотря на несколько непрезентабельный вид оратора, меня поразила четкость и ясность, с которыми он делал свои выводы. И все-таки его озлобленность мне не понравилась, но я подобрался поближе к скамейке, на которой он стоял, и стал слушать, проникаясь все большим интересом.

Как-то так вдруг получилось, что я тоже оказался на этой скамейке и с жаром стал говорить окружающим, как я понимаю этого человека, но путь революций никогда ни приводил к счастью.

– Люди, неужели вам мало семнадцатого года? Да даже пусть девяностых? Вы правы, в том, что нужно бороться с душевным рабством, но надо начинать с себя. Поймите: нельзя добиться свободы души насилием! Нужно растить детей в ощущении свободы, чтобы они не смогли больше жить по-старому…

Я почувствовал, что как заскочил на скамью, так и был с нее стащен. На моем месте уже новый оратор призывал всех посмотреть на наших украинских братьев и позавидовать, как они живут нормальной демократичной жизнью, причем без всякой нефти, тогда как мы погрязли в этом черном нефтяном разврате, взращивая самую могучую в мире армию бюрократов и полицейских.

Мне стало обидно. Только я хотел донести до людей свое слово оттуда, как они стащили меня со скамьи. Расстроенный я стоял и думал, что же мне делать дальше. Все мои восторженные планы на миссионерскую деятельность трещали по швам. Не представлять же этим спорщикам всякие дешевые чудеса, типа, накормить тремя хлебами и тремя рыбами? Чтобы меня еще Копперфильдом или Геллером обозвали? Нет уж!