Чтение онлайн

— Он не хочет, чтобы я вернулась! — повторила она, протягивая вырезку Альфонсо.

Он прекратил прикуривать сигару и взглянул на фотографии Барти и Пегги Уайтмор, не выказав при этом никакого удивления. Через мгновение он вернул вырезку и принялся снова раскуривать сигару, попыхивая ею. Сигарный кончик то загорался, то затухал.

— Мужчина, если пожелает, может завести любовницу, — изрек Альфонсо. — Ты родилась в этой стране, тебе не понять. В Италии… — Голос старика заглох, он откинулся в кресле, судя по всему, погрузившись в воспоминания.

Марионетта нетерпеливо пошевелилась. Иногда он напоминал ей дедушку — та же самая одержимость по поводу всего, что касалось Италии, хотя они уже давным-давно живут в Англии. И в этом нет ничего удивительного, сообразила она: ведь дедушка и этот человек выросли вместе в маленькой деревушке на Сицилии. Она неожиданно поняла, что убедить этого гордого человека освободить ее от брака так же невозможно, как если бы Марионетта попросила о том же своего покойного деда с его старомодными взглядами, строгой моралью, неподдающимися изменению понятиям и о том, что хорошо, а что плохо, которые он сурово навязывал своей семье в Лондоне. Вспомнив консерватизм деда, когда-то в детстве игравшего вместе с Альфонсо Моруцци в полях Сицилии, после боровшегося против него и влюбившегося в ту же самую девушку, Марионетта поняла, что потерпела неудачу. Но она должна попытаться еще раз, это была ее единственная надежда.

— Мне наплевать, сколько любовниц у Барти, — воскликнула она, — я только хочу от него освободиться. Разве это трудно понять?

Теперь Альфонсо смотрел на нее, лицо в тени, лишь глаза сверкают да светится кончик сигары.

— Ты — добрая католичка, Марионетта, — спокойно произнес он. — Ведь не хочешь же ты предложить мне поддержать мысль о разводе? — Он закашлялся. — Что подумает церковь, что подумает отец Джозеф, если услышит тебя? — Свекор немного наклонился вперед, не сводя напряженных глаз с ее лица. — Я верю в святость брака, — продолжил он. — Как ты думаешь, почему я оставил в покое твою бабушку, когда она вышла замуж за Франко Перетти, твоего деда? Потому что их союз был освящен перед лицом Господа, Марионетта, так же, как и твой брак. Что говорят при бракосочетании? — задумчиво спросил он. — «Пусть ничто не разъединит вас…» — Старик смотрел, как женщина борется с желанием разрыдаться. — Брак — он на всю жизнь, — закончил наконец Моруцци угрюмо. — В горе и радости. В моем случае это было в горе, да и в твоем, похоже, тоже. — Он вздохнул. — Другим, вроде твоего дедушки, повезло больше. Тут уж кому как выпадет, figlia.

Марионетта решила попытаться еще раз.

— А что, если развестись в гражданском суде? — спросила она, стараясь скрыть отчаяние. — Если мне разрешат оставить Барти, я пообещаю, что от меня не будет никаких неприятностей.

Старик медленно и решительно покачал головой.

— Не может быть и речи, — отрезал он. — У тебя была возможность прекратить твою идиотскую благотворительность, но ты предпочла этого не делать. Не о чем больше и говорить.

— Я хотела прекратить, — заметила она дрожащим голосом. — Но Барти сразу начал драться…

Она рылась в сумке в поисках носового платка, злясь на себя за эти слезы, ведь собиралась быть сильной и решительной во время этой встречи.

— Возвращайся и попытайся все наладить, — повелительно говорил тем временем Альфонсо. — Роди ребенка. Роди двух. Я жду внуков, Марионетта. — Выражение лица стало грустным. — У меня, считай, и нет внуков… — Он говорил о Микки Энджеле.

Она постаралась выглядеть безразличной, как будто вопрос о внуках ее совсем не интересовал. Свекор никогда не должен узнать о ней и Микки.

Теперь у нее не осталось выбора. Придется вернуться в ненавистный загородный дом, к Барти, и вновь терпеть все. Марионетта была уверена, что он ее убьет. Она вытерла слезы.

— Ты выглядишь прекрасно, — пробормотал Альфонсо, не сводя глаз с ее лица. — Отсюда шрама почти не видно… Можно подумать, что напротив меня сидит Джульетта. Те же глаза, тот же рот, та же шея… — Она почувствовала, как под жадным взглядом старика по ее коже, побежали мурашки. — Я когда-то подарил твоей бабушку куклу, — сказал он слегка дрожащим от воспоминаний голосом, — маленькую marionetta…такую красивую… — Она с удивлением поняла, что он вполне может расплакаться. Этот всплеск эмоций в старом тиране казался ей кощунственным. А его голос продолжал дрожать, он явно боролся с чувствами, которые давно похоронил. — Женщины — драгоценны и хрупки, — произнес Альфонсо. — Их мужчины должны бережно к ним относиться, ласкать их и любить. — Теперь он наклонился вперед, дышал неровно, с хрипом. — Маленькие куклы… — Он положил узловатую руку ей на колено, и она напряглась от отвращения. — Я потерял свою marionetta, — продолжил он, сверкая глазами, — но я рад, что у моего сына есть своя…

Марионетта внезапно встала, возмущенная его знаками внимания. Он — отвратительный старик, пытающийся перенести на нее давно похороненное чувство к умершей женщине. Воображая, будто сын-психопат может полюбить Марионетту также, как когда-то он сам Джульетту.

— Куда ты идешь? — спросил свекор, глядя на нее.

Женщина пересекла комнату, взяла куртку, чувствуя, что теряет ощущение реальности.

— Туда, куда вы велели мне идти, — ответила она. — Я возвращаюсь в Масуелл-хилл. К мужу. — И она вышла из теплой комнаты в продуваемый сквозняками холл, открыла входную дверь и переступила порог, захлопнув дверь за собой.

На такси у Марионетты денег не хватало. Ей пришлось поехать на метро до Хайгета, а потом идти пешком вдоль Масуелл-хилл к Эндикот-гарденс, снова переживая то, что ей пришлось вытерпеть в последний раз, когда она была здесь под сводами огромных деревьев и среди поблекших кустарников парка Хайгет. То был канун Нового года, и тогда она бежала отсюда. Теперь февраль, и она возвращается. Слышался только мрачный перестук ее шагов по мостовой. Женщина шла быстро, глядя перед собой, боясь, что если посмотрит вокруг или приостановится на мгновение, то передумает и повернет назад. Выбора у нее не было. Ей надо вернуться к Барти. Нет выбора, нет выбора…

Шел дождь, охлаждая ее разгоряченное лицо. Мимо проехала машина, и она расслышала отрывок популярной песни, рвущейся из радио в машине. Эту мелодию играл Микки в квартирке на Бродуик-стрит. Марионетта вдруг увидела его совсем ясно, как он сидит у окна в неприбранной гостиной и подбирает одной рукой мелодию, напевая про себя, потом поднимает голову, улыбаясь, смотрит на нее и говорит: «Давай, присоединяйся!» Ока снова увидела эту улыбку, свет в его глазах, когда он смотрел на нее. Микки Энджел и в самом деле любил ее. Он не обращал внимания на ее шрам, ему было все равно, что она вышла замуж за другого, безразлично, что этот другой — опасный преступник. Он не боялся, что любовь к ней создаст угрозу его жизни. Ничто не останавливало его, он просто любил ее и все.

Марионетта уже свернула на Бродвей и шла мимо магазинов, людей и суеты пригородной жизни. Оглядывалась на прохожих: усталую женщину с двумя детьми в коляске, мрачную матрону с огромным количеством свертков, девушку в мохеровом свитере, выходящую из магазина пластинок. Любят ли они, эти женщины? Есть ли у них свой Микки Энджел, который где-то ждет? «Возможно, такое не так уж часто случается, — подумала она. — И, видимо, старый Альфонсо Моруцци в чем-то прав. Как это он сказал? „В горе и радости“. И чаще бывает в горе». Она свернула на Эндикот-гарденс. Может быть, ей повезло куда больше, чем она думает. По крайней мере, у нее были несколько недель счастья. Вероятно, такие, как Альфонсо Моруцци, не имели и этого. Возможно, большинство людей просто бредут по жизни от рождения до смерти, так и не познав, что такое страсть. Возможно, возможно… Все это, в конечном итоге, не имело значения. У нее нет выбора. Она не должна об этом забывать. Марионетта дрожала. Она уже подошла к калитке дома номер двадцать четыре.

В первый раз после ухода из квартиры Альфонсо Моруцци она помедлила. Дом выглядел таким же, как всегда, с аккуратными занавесками на окнах, подстриженным газоном, но Марионетте он казался тюрьмой, пристойным фасадом камеры пыток. Однако она должна туда вернуться…

Женщина медленно толкнула калитку и по дорожке прошла к входной двери. Она знала, что в любую минуту муж может открыть дверь, втащить ее в дом и начнется прежний ад, та жизнь, где она была миссис Моруцци. И верно, она услышала шаги в холле как раз тогда, когда хотела открыть дверь. Но Марионетта даже не успела вставить ключ в замочную скважину — дверь распахнулась. Испытывая дикий ужас, женщина подняла глаза.