Чтение онлайн

Он открывает рот и выпаливает "Умрут все маленькие голубята, мои глаза давно открыты. И мне не нравится и мне плевать - Ох Джек", внезапно гримаса искажает его лицо при виде этих птиц там в темной уличной лавке, я не знаю случалось ли прежде чтобы кто-нибудь чуть не расплакался перед витриной чайнатаунской мясной лавки, и кто бы еще мог сделать это, разве что какой-нибудь тихий святой типа Дэвида Д`Анжели (с которым мы скоро встретимся). И эта рафаэлевская гримаса почти заставляет расплакаться меня, я все понимаю, я страдаю, все мы страдаем, люди умирают у нас на руках, это невыносимо и все же надо двигаться дальше будто ничего такого не происходит, правда? Правда, читающие это?

Бедняга Рафаэль, он видел как умер его отец в петле висельника, в жужжащей суматохе его старого дома "Под потолком у нас сушились на растянутых веревках красные перцы, моя мать прислонилась к обогревателю, моя сестра сошла с ума" (так он рассказывал это сам) - Над его юностью сияла луна и теперь Смерть Голубей смотрит ему в лицо, вам в лицо, мне в лицо, но милый Рафаэль хватит довольно - Он просто маленький ребенок, я вижу это по тому как иногда в середине разговора он выключается и вдруг засыпает, оставьте младенца в покое, я старый охранитель этого собрания нежных младенцев - И Рафаэль будет спать под покровом ангельским и эта черная смерть не станет частью его прошлого нет (предрекаю я) она будет ничем, пустотой - Ни предназнаменований, Рафаэль, ни слез?
– поэт должен плакать - "Эти маленькие зверьки, их головы будут отрублены птицами", говорит он

"Птицами с длинными острыми клювами сверкающими на полуденном солнце"

"Да..."

"И старый Зинг-Твинг-Тонг живет в квартирке наверху и курит лучший опиум мира - лучший из опиумов Персии - все его имущество это матрас на полу, и портативное радио Трэвлер, и его писания под этим матрасом - и сан-францискский Кроникл описал бы это как притон бедности и порока"

"Ах Дулуоз, ты ненормальный"

(Раньше этим же днем Рафаэль сказал, после серии криков слов и махания руками, "Джек, ты - великий!" имея ввиду что я великий писатель, после того как я сказал Ирвину что чувствую себя облаком потому что все лето наблюдал их в Одиночестве и теперь стал облаком сам.)

"Я просто - "

"Я не хочу думать об этом, я иду домой чтобы лечь спать, я не хочу снов о зарезанных свиньях и мертвых цыплятах в тазу - "

"Ты прав"

И мы быстро шагаем дальше прямо на Маркет. Там мы идем к кинотеатру Монстр и для начала разглядываем афиши на стене "Это дурацкий фильм, я не хочу на него", говорит Рафаэль. "Здесь нет настоящих чудовищ, нарисован какой-то наряженный в костюм космический тип, а я хочу видеть чудовищных динозавров и зверей других миров. Кому охота заплатить пятьдесят центов за то чтобы посмотреть на парней с автоматами и приборами - и девицу в чудо-поясе нашпигованном всякими штуками [98] . Э, сваливаем отсюда. Я иду домой". Мы ждем его автобуса и он уезжает. Завтра вечером мы встретимся на званом обеде.

Я иду вниз по Третьей улице счастливый, сам не знаю почему - Это был замечательный день. И вечер не менее замечательный, и тоже непонятно почему. Пружинящий тротуар раскручивается у меня под ногами. Я прохожу мимо старых забегаловок с музыкальными ящиками куда я раньше захаживал чтобы поставить на ящик [99] Лестера, выпить пивка и поболтать с чуваками, "Эй! Че ты тут делаешь?" "С Нью-Йорка я", произнося это как Нью-Йак, "Из Яблока!" "Точно, из Яблока" "Даун Сити!" "Даун Сити!" "Бибоп Сити!" "Бибоп Сити!" "Ага!" - и Лестер играет "В маленьком испанском городишке", ах какие ленивые деньки проводил я на Третьей улице, сидя в солнечных переулочках и попивая вино иногда болтая - все те же самые старые и самые чудные в Америке чудаки хиляют мимо, с длинными белыми бородами и в рваных костюмах, таща маленькие жалкие пакетики с лимонами - Я прохожу мимо своей старой гостиницы, Камео, где всю ночь стенают скид-роудские алкаши, их голоса слышны в темных увешанных коврами холлах - и все такое скрипучее - во времена конца света никому ни до чего нет дела - там я писал большие поэмы на стене, что-то вроде:

Увидеть можно лишь Священный Свет,

Услышать лишь Святую Тишину,

Почувствовать один Священный Запах,

Коснуться лишь Священной Пустоты,

Вкусить возможно только Мед Святой,

И мысль одна - Святой Экстаз...

в общем страшная глупость - я не понимаю ночи - я боюсь людей - и я иду вдоль по улице счастливый - Заняться мне больше нечем - И броди я сейчас по своему дворику в горах, я был бы не менее чужим чем идя по городской улице - Или не более чужим - Какая разница?

И тут еще старые часы и неоновая реклама на здании производящей типографское оборудование фирмы напоминают мне отца и я говорю "Бедный Па" и действительно чувствую и вспоминаю его сейчас, будто он здесь, будто это его влияние - Хотя такое или сякое влияние, все это неважно, все это в прошлом.

Саймона дома нет но Ирвин в постели, беспокойно-задумчивый, он тихо беседует с Лазарусом сидящим на краю кровати напротив. Я захожу и открываю широко окно в звездную ночь и забираю свой спальный мешок собираясь идти спать.

"Чего это ты сидишь с кислой рожей, Ирвин?" спрашиваю я.

"Просто мне подумалось что Дональд с МакЛиром терпеть не могут нас. И Рафаэль терпеть не может меня. И он не любит Саймона."

"Конечно он его любит - не надо - " он перебивает меня громким стоном и вздымает руки к потолку со своей растерзанной кровати:

"Да на хрен все эти разборки!
– "

Беспощадный раздор разделяет его братьев по крови, некоторые из них были очень ему близки, некоторые менее, но что-то недоступное моему аполитичному уму просачивается в мозг Ирвина. В его темных глазах тлеет подозрение, и страх, и молчаливое возмущение. Он выпучивает глаза чтобы выказать переполняющие его чувства, и на губах его появляется складка уверенности в Пути. Он собирается сделать что-то что дорого обойдется его нежному сердцу.

"Я не хочу всей этой свары!" кричит он.

"Правильно".

"Я просто хочу чтобы мы были ангелами" - он часто говорит так, и так он видит всех нас идущих плечом к плечу прямо в рай и никаких левых базаров. "Плечом к плечу - вот как это должно быть!"

И любые уступки оскорбляют его, пороча его Небеса - Он видел бога Молоха и всех остальных богов даже Бель-Мардука - Ирвин вышел из Африки, из самого центра ее, надув угрюмые губы, и дошел до Египта и Вавилона и Элама, и создавал империи, настоящий Черный Семит, и одновременно Белый Хамит в словах и суждениях своих - В Вавилонской ночи видел он Молоха Ненавидящего. На Юкатане видел он Богов Дождя мрачно сверкающих в свете керосиновой лампы среди развалин поросших джунглями. Он задумчиво смотрит в пространство.

"Ну а я собираюсь отлично выспаться", говорю я. "У меня был отличный денек - мы с Рафаэлем сейчас видели трепещущих голубей" - и я рассказываю ему всю историю.

"И еще я немного позавидовал тебе что ты был облаком", серьезно говорит Ирвин.

"Позавидовал? Ух ты!
– Гигантское облако, вот какой я, гигантское облако, чуть сплющенное сбоку, сплошной пар - во."

"Я тоже хотел бы стать гигантским облаком", кивает Ирвин совершенно серьезно хоть раньше и посмеивался надо мной, теперь он совершенно серьезен и хочет знать что будет когда все мы превратимся в гигантские облака, он просто хочет знать это точно и заранее, вот и все.

"А ты рассказывал Лазарусу о зеленых рожах которые у тебя в окошке появляются?" спрашиваю я, но я не знаю о чем они говорили раньше и иду спать, и просыпаюсь в середине ночи на секунду чтобы увидеть Рафаэля который заходит и ложится спать на пол, переворачиваюсь на другой бок и сплю дальше.

Блаженный отдых!

Утром Рафаэль спит на кровати и Ирвин уже ушел, но дома Саймон, сегодня у него выходной, "Джек я пойду сегодня с тобой в Буддистскую Академию". Я уже несколько дней туда собирался, и как-то сказал Саймону об этом.