Чтение онлайн

Об Андрее стараюсь не думать вовсе. Я должна быть сильной. Возможно, я уже никогда не увижу моих родных и близких, моего любимого.

Мы в Риге. Мне следует очень экономно расходовать бумагу. Замок с башнями и обширными внутренними дворами. Надзор строг. Однако принц Людвиг получил разрешение навестить своего брата. Принц Людвиг направляется в Германию. Он успел рассказать брату о варварстве и тиранстве, творящихся в Петербурге. Аресты все еще следуют один за другим. Секретарь посольства Брауншвейгского герцогства застрелился после того, как ему угрожали кнутом на допросе. По-моему, принц уверен, что видится с братом в последний раз.

После отъезда принца Людвига Салтыков неожиданно сделался почти что либерален в своих распоряжениях. То есть он получил очередную порцию приказов, которые истолковал по-своему, на сей раз весьма гуманно. Принцу Антону и принцессе снова дозволено видеться и пользоваться общей спальней. Лето обещает быть теплым. Всем нам дозволено выходить во внутренний двор. Там повешены качели, и принцесса качается с удовольствием, вспоминая детство в Измайлове, во дворце бабушки. Втроем забавляемся игрой в кегли, то есть принц, я и Бина. Не понимаю, то ли принц все еще надеется, то ли делает вид, будто надеется, чтобы успокоить и ободрить принцессу. Сегодня вечером он вдруг заявил радостно, что велел Салтыкову доставить тупейные щипцы и намерен щегольски подвивать волосы. Принцесса посмотрела на него с презрением, он был смущен.

Невозможно запретить людям говорить между собой. Кто-то должен мыть полы, стирать белье, колоть дрова и топить плиту, чтобы готовить кушанье. Кто-то должен доставлять необходимую провизию. И уследить за всеми этими людьми нет никакой возможности. Поэтому нам известно о заговоре некоего Турчанинова в пользу императора Ивана. Заговорщиков арестовали, широко объявив, будто они арестованы за проступки против нравственности, за прелюбодеяния, в частности. По слухам, было еще несколько заговоров. В Петербурге происходят тайные казни. Говорят о казни доктора Азаретти. На площадях в Москве и Петербурге секут кнутом, режут языки…

Принцесса вновь ждет ребенка, и самочувствие ее крайне дурно. Она досадует на меня и Бину, говоря, что мы ни к чему не годны. Она написала рецепт, который и передала лекарю Манзе, но этот последний объявил, что не знает, о каком лекарстве идет речь. Ночью у принцессы начались боли. Принц бросился к некоему Костюрину, капитану-поручику, стоявшему в карауле. Костюрин отвечал, что возможно будет призвать повиальную бабку только после официального дозволения от Салтыкова. Принц смотрел на Костюрина, широко раскрыв глаза. Впервые в его жизни с ним обращались столь бесцеремонно и нагло. И никогда еще принц не был столь беспомощен. Бина расплакалась. Я была в бешенстве. Я вышла в коридор, схватилась за приклад ружья Костюрина и потребовала, чтобы он не медля дозволил мне идти к Салтыкову. В глубине души я не верила в успех моей решительности. Однако же, к моему удивлению, Костюрин пропустил меня. Я подбежала к двери комнаты, занимаемой Салтыковым, и принялась колотить в дверь кулаками. Он отворил мне, одетый в халат и в ночном колпаке на голове. Я быстро сказала ему, в чем дело. Он обещал исполнить мою просьбу. Я решительно сказала, что не оставлю его, покамест он при мне не отдаст распоряжения о призыве бабки. Он распорядился, но я не пошла в покои принцессы. Было страшнее для меня видеть ее женские страдания, нежели смотреть на грубого Костюрина. Бабка явилась, но ее приход не предотвратил несчастья, принцесса выкинула и теперь больна.

Нас переводят в крепость Дюнамюнде, в устье реки Даугавы.

Новые запреты. О выходе на двор нет и речи. Возможно лишь дышать свежим воздухом, раскрыв окно. Запрещено говорить по-немецки. Прислуги не хватает. Я стараюсь ни о чем, ни о чем не думать. К счастью, оказалась возможность вышивать по канве. Я сижу у окна за работой и вижу легкое движение моей руки – пальцы удерживают иголку, нитка тянется следом…

Принцесса вновь ждет ребенка. Она теперь совершенно далека от меня и предпочитает болтать с Биной о пустяках прежней (теперь уже такой давней!) придворной жизни. Я уже знаю, что мы не останемся в Дюнамюнде. Мне сказал об этом Салтыков. Он страдает болями в груди. Он пригласил меня в свою комнату – отобедать вдвоем. Я согласилась и пришла. Он почтительно хвалил мой ум и мою красоту. Наконец он с некоторым колебанием предложил мне сделаться его любовницей. Я спокойно отвечала, что это невозможно, однако не вследствие моего презрения к нему, а всего лишь оттого, что я просто-напросто не желаю становиться чьей бы то ни было любовницей. Я опустила глаза и смотрела на жаркое в тарелке. Я понимала, что он сейчас может попытаться наброситься на меня. Но он сказал только одно: как его огорчает мой отказ. Я подняла глаза и высказала ему мое самое почтительное к нему отношение. Он, в свою очередь, поблагодарил меня за то, что успокаиваю принца и принцессу. Мы расстались дружески. Вероятно, мои энергические действия при болезни принцессы и заставили его предположить, будто я имею на эту несчастную чету особое влияние.

Принцесса сделалась матерью здорового младенца. Это дочь. Для крещения был прислан нарочно священник, потому что священник, состоящий в крепости, не решался крестить новорожденную, у него дрожали руки. Отчего? Полагаю, он боится, что это будет поставлено ему в вину. И принимая в расчет самодурство русской власти, нельзя сказать, чтобы его страх и дрожь в руках не имели никакого основания. Новорожденная получила имя Елизавета. Прежде это было одним из имен принцессы Анны, но это ведь и имя нынешней императрицы. Таким образом принц и принцесса выражают ей свое почтение и показывают полное повиновение. А что им еще остается делать!

Принцесса очень слаба.

Мы должны быть благодарны лекарю Манзе, ходатайствовавшему о том, чтобы отложить отъезд из Дюнамюнде. Нас повезут в крепость Раненбург. Принцесса имеет две недели на то, чтобы оправиться от родов.

Снова будем собираться в дорогу. Кончится ли это когда-нибудь?

Пишу в Раненбурге украдкой и поспешно. Дорога сюда была ужасна. Я ехала в холодной карете вместе с принцессой и Биной. Принцессе не позволили ехать в одной карете с маленькими дочерьми. Елизавете, младшей, едва минуло шесть недель. Кормилица, прижав ее к груди, защищает младенца своим телом от холодного ветра. Принцесса в отчаянии плачет, и когда Бина попыталась сказать что-то утешительное, принцесса в раздражении оборвала ее и назвала дурой. Я молчу. Принцесса то и дело оглядывается, чтобы видеть карету, где везут ее дочерей.

На ночлег нас разместили в Печерском монастыре.

На другой день ветер несколько ослабел и дорога сделалась менее трагической.

Здесь, в Раненбурге, мы размещены в шести комнатах. Печи изразцовые, имеется и камин. Дверь, ведущая в наши помещения, завешена железной цепью. Мебель дубовая, сосновая и липовая. Салтыков говорит, что она принадлежала еще князю Меншикову, когда ему пришлось жить здесь. Совершенно неожиданно были присланы из Петербурга многие предметы, способствующие удобству житья: кресла, обитые бархатом, китайским атласом, камкой и шерстяной материей, дубовые; стулья, обитые сукном и кожей, а также и плетеные; хороший стол, складная кровать, дубовый шкаф, пологи для кроватей и обои. К моему великому удивлению, прислана также для принца и принцессы серебряная посуда, до того они пользовались оловянной.

Мы расстаемся с Салтыковым. Теперь нам представлен новый тюремщик, некий капитан Максим Вымдонский [109] . На прощанье Салтыков сказал мне, что я очень умна и он не позавидовал бы моему мужу. Я твердо решилась не вспоминать Андрея, да он и не муж мне, в том смысле, разумеется, какой вкладывает в это понятие Салтыков.

Мы вновь должны будем ехать. Вода в Раненбурге чрезвычайно скверная. Маленький принц Иван от этого страдает по носом. Принцесса уже несколько дней не встает с постели. Возможно предположить, что она снова беременна. Впрочем, я понимаю безысходное отчаяние, каковое снова и снова толкает ее и принца Антона в объятия друг друга. Они также хотят забыться. Но что же станется с несчастными детьми? Покамест было бы странно говорить об их характерах, но расти в заключении…

Новая дорога. Два берлина и четыре коляски. За ними – фуры, кибитки… Перед самым отъездом новая душераздирающая сцена. Отныне маленький Иван должен ехать совершенно отдельно от родителей под охраной майора Миллера и особой команды. Когда принцу и принцессе объявили об этом, сделались отчаянные рыдания. Все же принц собрался с силами настолько, что объявил о покорности его и его супруги воле Ее величества императрицы Елизаветы. Принцесса также пришла в себя, написала письмо Елизавете и умоляла передать это письмо непременно. Очень сомневаюсь в том, чтобы письмо было передано.