Чтение онлайн

Гемон поверил им, тогда я поднялась, тогда я стала гнать их от себя, наступать на них, и они отступили.

— Это дворцовые женщины сделали меня больной, — быстро сказала я Гемону. Ему было никак не поверить мне, я прижалась к нему, зашептала на ухо:

— Прикажи им выпить то, чем они меня поят, сам увидишь.

Гемон предложил им сделать это — женщины не согласились, тогда Гемон разозлился.

— Пейте все трое, сию минуту, — раздался его непререкаемый приказ.

Гемон не сводил с них глаз, и они испугались, выпили это питье и через мгновение уже опустились на скамью.

Гемон сам сходил за водой для меня, помог лечь снова. Он должен наблюдать за отступающими войсками Аргоса, он скоро вернется, и тогда мы уйдем из Фив. Гемон ушел, печаль и сон свалили меня. Мучили страшные сны: будто нужно идти, но тело мое связано — и никак не встать.

Время шло, и больше нельзя было откладывать уход. Наконец, я проснулась — светильник зажжен, но все три парки спят на скамье, одна подле другой. Одежду мою они унесли, на мне лишь то, в чем я спала.

На шее у самой высокой из спавших я нашарила ключ от двери. Сняв его я стянула с нее и платье, сандалии — она так и не проснулась. Сандалии оказались мне впору. Я открыла дверь — в коридоре никого. Тщательно заперев ее, взяла с собой ключ: трем паркам придется подождать, пока их выпустят, а самая опасная из них проснется совершенно голой… Я нашла выход в сад — скоро рассвет. Заставив себя не бежать, я добралась до стены, через которую перелезла, как в детстве, взобравшись на стоявшее рядом дерево, — какое счастье, узнать тот, давний, запах и шершавую кору!..

На улицах еще ни души, свежий воздух быстро излечил меня от одолевавшей тошноты и головной боли. Небо светлело, дикий и пустынный город спокойно дышал, его запахи, шум, поднимающийся ветер — все знакомо мне, как знакомо было всегда, но теперь во всем мне чудится привкус смерти.

Я шла вперед — шла, как во времена Эдипа, не зная куда, как будто его широкая спина по-прежнему маячила у меня перед глазами, и неуверенные мои мысли шли в такт его шагам.

Неожиданно я поняла, что бесцельное это бегство привело меня прямо к деревянному дому, к дорогому дому, который с такой точностью выбрала для меня и бедняков любовь К. и Этеокла, так редко показывавшего ее мне. Калитка заперта, и это меня удивило — в этот час она всегда открыта, чтобы могли войти первые больные. Я крикнула, показался Диркос — не боится ли он, что за мной кто-нибудь идет, потому что сразу вновь стал прикидываться слепым. Он ворчал, как всегда, но я чувствовала, что он напуган. Диркос открыл мне — никого: сад пуст. Где же те, кто сейчас должен был готовить суп и нарезать хлеб для бедных, раскладывать для больных лекарства?

Я опустилась на землю — надо где-нибудь спрятаться и узнать, обнаружили ли во дворце мое исчезновение.

Диркос тут же начал суетиться, заставил меня взобраться по лестнице на чердак второго дома, который стражники не заметили. Сам же он заторопился на рынок — узнать, о чем там говорят.

На душном чердаке, когда я, наконец, освободилась от стражниц и убежала из дворца, мне стало невыносимо грустно. Не могу я больше сидеть здесь, ждать и ничего не видеть: я приподняла глиняную черепицу, проделала отверстие, просунула голову и плечи. Свет ослепил меня, потом на дороге я увидела Зеда и Диркоса, который шел, приволакивая ногу. Я помахала им, Зед увидел меня, бросился к дому, и, несмотря на снедавшую меня печаль, я закричала от радости.

Вот они уже у дома, я спустила лестницу, спрыгнула вниз. Вид у Диркоса и Зеда суровый.

— О моем побеге уже известно? — спросила я.

— Об этом никто не говорил, — сказал Диркос, — но у Зеда для тебя плохая новость.

— Тело Полиника взяли не люди из Аргоса, — произнес Зед, — а Креонт, и Гемон об этом не знает.

— Тогда, значит, Креонт проведет погребальную церемонию. Это покажет его только с хорошей стороны.

Оба мои друга ничего не ответили, но по их виду стало ясно, что никаких ритуальных церемоний Креонт проводить не собирается.

— Что-о?.. Как же он намерен поступить? — мне стало страшно.

— Оставить тело Полиника без погребения, — ответил Диркос, — оно будет разлагаться за стенами города.

— Да как он смеет!

— Есть эдикт. Зед слышал его.

— Эдикт? Что в нем сказано?

— Полиник — предатель и погребению не подлежит. Если кто-то попытается предать его тело земле, будет казнен. Кругом выставлена стража.

— Оставить Полиника без погребения… он будет… Я никогда этого не допущу! Исмена — тоже.

— Успокойся, Антигона, — умолял Диркос.

— Нет, не успокоюсь! Я не хочу больше успокаиваться. Хватит!

Я ринулась к двери, Диркос попытался было удержать меня:

— Ты ничего не сможешь. Исмена — тоже. Креонт сильнее. Он царь.

— Не надо мной. И никогда не будет! Дай мне пройти, Диркос.

Он ухватился за мое платье, пытаясь удержать, остановить. Я вырвалась, побежала, Зед — не отставая, рядом.

— Где оглашают эдикт?

— На перекрестках. Там стражники и вестовщик.

Я была вне себя. «Наконец-то вне себя!» — раздавалось что-то во мне. Хватит бежать. Нужно идти, восстановить дыхание. Идти надо быстро — иначе невозможно, но бежать нельзя, нельзя терять голову. Я не должна терять голову. В Фивах мужчины ее уже потеряли — и остались без голов, а Креонт — сохранил, Креонт все рассчитал. Но чтобы мы, женщины, согласились оставить тело нашего брата зверям на растерзание и страже на поругание? Никогда!

Я шла очень быстро, говорила сама с собой… Мы приблизились к перекрестку Четырех Ремесел; дорогу мне преградил стражник. От его копья я увернулась, ребром ладони, как учил меня Клиос, выбила оружие из его рук и устремилась с Зедом к перекрестку.

За нами следовала толпа мальчишек. О, эти мальчишки Васко! Вокруг вестовщика толпились стражники, и он читал эдикт среди мертвой тишины. Когда вестовщик объявил, что тело Полиника должно гнить без погребения, крик вырвался из моей груди. Всплеск ярости, возмущения переполнял меня, сейчас он вырвется наружу, прямо в лицо городу, этот поток боли, который породили глупость и несправедливость, и боль эту чувствуют все женщины. Да, я Антигона, нищебродка слепого царя, я оказалась бунтаркой на собственной родине, я ополчилась против Фив, против мужского закона, против идиотских войн и против гордынного культа смерти.

Неожиданно прозрев, я увидела, что было глубинным смыслом всей моей жизни. Я пошла за Эдипом только для того, чтобы научить его быть тем, кем он был, и, не стань этого — последнего Креонтова преступления, я никогда не осмелилась бы подумать о подобном.

Я не могла больше слышать вестовщика, набрала горсть земли и швырнула в него.

— Никто, — вопила я, — никто из живых не властен над мертвыми. Никто не имеет права оскорблять их тела.

Женщины и дети вместе со мной начали бросать в вестовщика комья земли. Я бросилась к ужасному этому эдикту, который дает право позорить Полиника, — я не могу видеть этот документ. Толпа вынесла меня вперед, опрокинула стражников, а вестовщика уже и след простыл. Зед схватил эдикт, я разорвала его; принесли факел, и вот позорный Креонтов эдикт пылает под одобрительный гул многоголосой толпы.

Я была счастлива в собственном несчастье, я яростно топтала пепел, в который превратился ненавистный эдикт.

— Встань во главе всех нас, — схватил меня за руку Зед, — замени Васко… нападем на царских солдат, пока не вернулся Гемон.

Меня будто окатили холодной водой: слова Зеда отрезвили меня.

— Нет, — сказала я, — и только нет. Я хочу предать Полиника земле, а затем навсегда покинуть этот город смерти.

Услышав мое «нет», Зед побледнел: рухнули последние его надежды.