Чтение онлайн

Однажды ему пришлось преодолеть долгий и утомительный подъем на вершину холма, где перед ним внезапно открылась широкая равнина и вдали – маленький городок на берегу озера. Этот вид сразу оживил в нем все мысли и надежды, он не мог отвести глаз от далекой водной глади, окрылившей его новой решимостью – обязательно достичь этой дали.

Дальше дорога шла от Хильдесхайма через Бад-Зальцдетфурт, Броккенем, Зезен до Дудерштадта, оттуда прямиком через Мюльхаузен и Эрфурт до Веймара, его конечной цели.

В Веймаре он надеялся разыскать труппу Экхофа и в ней начать свою театральную карьеру. Теперь он на ходу разыгрывал в уме роли, которые в будущем вызовут овации и покроют его славой, вознаградив за перенесенные страдания.

Он был уверен, что провала случиться не может, ведь он так глубоко чувствовал каждую роль и в своем воображении прекрасно ее исполнял, но ему и в голову не приходило, что все это разворачивалось лишь внутри его сознания, а вот энергии внешнего воздействия ему не хватает. Райзеру казалось, что сила, с которой он чувствует роль, непременно увлечет за собой все остальное, заставит его забыть о себе самом.

Происходило же так потому, что при ходьбе его воображение распалялось и, чувствуя себя в полном одиночестве среди широких полей, он начинал неистовствовать заодно с Бомарше и бушевать вместе с Гвельфо.

Роль Гвельфо из «Близнецов» Клингера стала еще до ухода из Ганновера одной из его любимых – в образе Гвельфо он находил и язвительное презрение, и ненависть, и испепеляющее отвращение, какие испытывал по отношению к себе. Тот акт, в котором Гвельфо, убив брата, разбивает зеркало, отразившее его лицо, был для Райзера подлинным пиршеством. Весь этот неимоверный ужас точно опьянял его, и, пошатываясь от опьянения, он шагал по горам и долинам, и весь мир вокруг был ему сценой.

Клавиго, некогда исторгавший у него потоки слез, теперь представлялся ему слишком холодным, его место занял Бомарше. Тому на смену пришли Гамлет, Лир, Отелло, еще не представленные тогда на немецкой сцене, но их роли он сам вслух читал Филиппу Райзеру жуткими ненастными ночами и все их переиграл для себя, глубоко вживаясь в каждую.

Теперь к этому приложилась поэзия. Стихи изливались из него так мягко и мелодично, муза его была так скромна и вместе благородно-горделива, что безусловно обещала привлечь к себе все сердца. Правда, он пока не знал, чт'o за стихотворение у него сложится, но не сомневался, что выйдет оно самым прекрасным и гармоничным, какое только можно помыслить, поскольку явит собой верный оттиск всех его чувств.

И вот, на самой вершине поэтического восторга его мечтам о прекрасном будущем едва не пришел внезапный конец: когда он свернул с зезенской дороги на тропинку, ведущую через луг, где в это время шла стрельба по мишеням, у самого его виска просвистела ружейная пуля. Раздались крики: «Поберегись!» Он поспешил пересечь Зезен и, успокоившись, зашагал дальше, пока не дошел до маленькой деревеньки, где и заночевал.

На второй день своего путешествия Райзер углубился в горы Гарца и с рассветом увидел на холме справа от тракта стены полуразрушенной крепости. Не в силах сдержаться, он поднялся по склону и, добравшись до верха, стал подкрепляться ломтем черного хлеба, прибереженным для завтрака. Так он сидел на руинах старинного рыцарского гнезда и сквозь стволы деревьев наблюдал видневшуюся внизу дорогу.

И то, что он, странник, ест свой хлеб у этих ветхих стен и думает о временах, когда здесь еще жили люди и точно так же видели дорогу сквозь деревья, наполняло его счастьем и казалось сбывшимся пророчеством, что стенам этим суждено опустеть и некий путник будет вкушать здесь покой и вспоминать о былых временах.

Здесь, на высоте, ломоть черного хлеба показался ему царской пищей. Подкрепившись, он спустился вниз и бодро устремился дальше, вскоре оставив самую высокую часть Гарца по левую руку от себя.

Идти ему было тем легче, что дорога шла волнами, то вздымаясь, то опадая, и перед ним все время возникали новые виды, сам же он словно отдался на волю этих волн и лишь разглядывал сменявшие друг друга картины.

Днем он передохнул в дрянной деревенской гостинице и вскоре опять выбрался на широкий простор. Однако воспоминание о гостинице тяготило его, и он решил в дальнейшем избегать подобных мест – эта мысль пришла к нему, когда он проходил полем и вспомнил апостолов Христа, которые в субботний день срывали и ели колосья.

Он тотчас предпринял схожую попытку: вылущил пригоршню зерен и стал разжевывать их в тесто, однако такое добывание пищи оказалось бесполезным занятием и от посещения гостиниц не уберегало. В этом способе пропитания утешительной была лишь идея: оставаться во всем свободным и независимым.

Итак, сделав еще один дневной переход, он все-таки зашел в деревенскую гостиницу вблизи Дудерштадта. Хозяина ее в то время не было дома.

Сумерки еще не опустились, ворота на задний двор гостиницы были открыты, во дворе возвышалась беседка, где находился стол, но ни стула, ни скамьи рядом не обнаружилось.

Усталый с дороги, Райзер разлегся прямо на этом столе и, так как света для чтения было еще довольно, раскрыл то место в «Одиссее», где говорилось о великанах-людоедах, напавших на корабли Улисса в тихой гавани и сожравших его спутников.

Как раз в это время вернулся хозяин и в полумраке увидел на своем дворе человека с книгой, лежавшего на столе посреди беседки.

Он окликнул было Райзера довольно грубо, но, когда тот поднялся и хозяин увидел перед собой хорошо одетого человека, то сразу же предположил: не иначе как Райзер – юрист? В этих краях так обычно именовали студентов, ибо теологи по большей части обучались в монастырях и их причисляли к клирикам.

У хозяина недавно умерла жена, и теперь он жил в доме один. Он, однако, оказался словоохотлив, и Райзеру пришлось есть свой ужин, состоявший по обыкновению из хлеба и пива, в его обществе.

Хозяин распространялся о так называемых юристах, которых во множестве перевидал у себя в корчме, и Райзер не стал его разубеждать, сказав, будто направляется в Эрфурт для учения.

Все эти разговоры, сами по себе ничтожные, приобретали для Райзера особую поэтическую прелесть благодаря образу гомеровского скитальца, неотступно витавшему в его воображении, и даже лукавство собственных слов имело некое сродство с этим поэтическим героем, коему споспешествовала сама Минерва, со снисходительной улыбкой внимавшая его выдумкам.

Для Райзера его гостеприимец был не просто хозяином деревенской корчмы, но человеком, прежде совсем незнакомым, впервые встреченным и вот уже целый час сидевшим с ним у одного стола за простой беседой.

Все, что в людском обиходе и в людских отношениях пренебрегалось, почитаясь низким и ничтожным, теперь властью поэзии вновь стало человечным, обрело изначальную высоту и достоинство.

Соломенного тюфяка у хозяина не нашлось, так как у него редко случались ночные постояльцы, поэтому Райзер уснул на сеновале как на покойном ложе.