Чтение онлайн

Камилла разыгрывает удивление, внезапно улыбнувшись. Давай притворимся, что ты не шепталась за моей спиной, а я притворюсь, что не знала.

– Вообще-то – нет, – все еще усмехаясь, медленно говорила она. С таким выражением лица она могла поправить Ленку, которая пересказывала ей лекции по истории. Вообще-то – нет, Япония воевала на стороне России во время Первой Мировой. Вообще-то – нет, он не мог тебя взять, потому что в хор попадают только особенные, а ты не являешься особенной. Проверь факты.

– Вообще-то – да, – Алена упрямится. Ей же так нравилось упрямиться, но только не в саркастических спорах. С Камиллой у нее другие отношения.

На лице Крыловой застывает осуждающая ухмылка. И взгляд такой же. Принижающий, ударяющий легко об стенку.

– Тебя нет в нашей группе вконтакте, – бить фактами хорошо. Алена так не умела.

– Потому что я отказалась.

Ей становится еще смешнее.

– Он тебя взял, и ты отказалась? – насмешливый голос повышается, и компания девочек рядом пытается незаметно обернуться. – Конечно.

О, такие фокусы еще никто не выделывал? Не привыкли к охреневшим Аленам, которые добровольно отказываются от короны? Такое тоже бывает.

– Я просто не хочу петь, – продолжает спокойно Ларина, не пуская в ход ядовитые взгляды и кривые усмешки. Сколько можно говорить, это не ее конек. Крылова с каким-то облегчением и ожидаемым осознанием вздыхает, теряя интерес и по инерции поворачиваясь к вернувшейся Ленке.

– Так мы и думали, что он пошутил, – ее голос не злобный. Камиллу хотелось не любить все больше и больше из-за ее войны, которую она не вела в открытую. – Ты многое пропускаешь. EverGreen 2 , день школы, концерт в конце года… – ежегодные мероприятия, которые никто, кроме хористов, их родителей и учителей не посещает. Впрочем, EverGreen любили даже ученики, а Алена понятия не имела, что это вообще.

– Ах, горе какое.

– …И после дня школы хористы обычно остаются, чтобы прибраться. Без учителей. Можно делать, что угодно.

– Как тогда, ты сломала микрофон, помнишь? – добавляет Ленка.

– А ты взяла себе белое платье.

Да они тут ебнутые что ли все?

Они могли начать разговаривать друг с другом ни с того ни с сего: однажды, они это сделали на информатике, пока Ленка писала коды на доске, и Камилла начала ее исправлять, и у них завязался разговор. Да они просто решили, что могут многое себе позволить. Все учителя ставят в пример их маски и заставляют других носить? Травкин считал их одними из лучших, а они тырят и портят собственность гимназии? Алене стало противно от одной мысли, что Травкин понятия не имеет. Что никто из учителей не знает. Хотя такие вещи и не положено знать взрослым.

Да они же грязные лгуньи. Ужасные.

Алене она окончательно перестала нравиться. Ее натянутая улыбка пропадает, а взгляд начинает бегать по ним двоим; начинает осматривать, как взволнованный родитель. Придет ли она посмотреть их концерты? Она придет. Она придет, наденет белое платье, или какие там хористы надевают, встанет плечом к плечу с Камиллой и споет.

Ах, мечты. Камилла красиво пела. Ей далеко карабкаться до ее вершин. Или на жопе катиться до ее дна.

– Вы это делали?

А в голове вечное:

Я не хочу петь.

Я никогда не хотела петь.

Меня не интересует пение.

Меня интересует правда.

– А ты не сделаешь. Потому что будешь делать физику или что ты еще там будешь учить.

Опять прошлогоднее дежурство.

Взгляд Камиллы уже остыл и вернулся к Ленке; и вообще, они начали медленно растворяться в воздухе, исчезать, как мираж на асфальте, а Алена все еще смотрела в угол, за который они завернули. Взгляд долго не двигался.

Как и она, никогда никуда не двигается.

Никогда ничего не делает.

И узнав о плохих вещах или хороших, ничего не делает. Избегает и хорошее, и плохое.

Милена разговорами ведет ее обратно, до нужного кабинета, а Алена чувствует себя призраком. Если она захочет, она уйдет и останется незамеченной. Она свернет в другой коридор, и Милена не заметит. Она надеется, что не заметит. И действительно: поднявшись по лестнице, Алена вдруг застывает, растирая кончики пальцев друг об друга.

Милена останавливается в двух метрах.

– Ты чего?

– Иди. Я приду.

– Да ты… – Милена не собиралась отпускать Ларину, но она уже начала идти в противоположную сторону.

Ноги обходят учеников. Руки брезгливо прижимаются к груди. Глаза иногда закрываются. Тело иногда поворачивается на девяносто градусов. Волосы попадали на лицо, и она их одним движением забрасывала назад. Осталось пройти узкий ковровый коридор, ведущий в учительскую. Завернуть за угол, но из-за угла выворачивает Травкин, уставившийся в телефон. В другой руке, как ненужная и мешающая ему вещь – синий журнал какого-то класса. Широкий и быстрый шаг, как обычно. Если встать близко к нему, можно пошатнуться от порыва ветра, поэтому Алена и не стоит на месте, а осознает и уговаривает себя пойти за ним.

Ей кажется это правильным. Но чувствуется неправильным.

– Дмитрий Владимирович, – бежит она за ним, сменяя шаг то на быструю ходьбу, то на короткий бег. Как послушная собачка, которая просила лакомство.

Учитель оборачивается, не сбавляя ходу.

– Что?

– Я же все еще в хоре, так?

Его брови сдвинулись, даже если он смотрел в телефон. Ларина чувствовала себя призраком, и именно так посмотрел на нее Травкин: будто увидел неприятного ему призрака. И вздохнул.

– Ты действительно издеваешься, Ларина, – они оказываются около семнадцатого кабинета и кучи детей из младшего класса. Он открывает дверь ключом с первого раза. – Хочу петь, не хочу петь…

Дверь открывается, и дети вваливаются туда, пока Травкин стоит, держась за дверную ручку напротив Лариной, давно не его ученицы.

– Ну, я хочу петь.

Он устало поднимает брови.

У нее сердце вылетает из груди, и она не понимает, почему. Ее подташнивало рядом с ним, как ее всегда тошнило на качелях или в автобусе. Но говорить-то надо.

– И если можно, то в старшем хоре. То есть, с моими.

То есть, с Камиллой и Ленкой.

– Я тоже много чего хотел, – теперь издевался он, сыграв разочарование.

– Но я же могу петь со своим годом?

 Можешь, если выучишь основы и песни третьего.

Открытый рот пытается что-то выдать. Глаза пытаются найти что-то на темно-зеленом свитере Травкина. Он смотрел в ее глаза, потому что он всегда смотрит людям в глаза, но вдруг отвлекся.

– Тишина или всех выброшу в окно по очереди, – гавкнул он на мелких в классе, и те сразу затихли, ошарашенно посмотрев на учителя. Кто-то заржал.

– Я выучу, – возвращается к теме Ларина.

– Сама не выучишь. Я помогу.