Чтение онлайн

Это как зайти в тайную комнату из Гарри Поттера, где место только избранным. Зал для мероприятий стал именно той комнатой, которая превращалась в тайную, когда начинались репетиции. Огромные, длинные, деревянные двери закрывались и все, что происходило внутри – дело только тех, кто там находился. Рассказывать о репетициях никто не горел желанием. Это было как… рассказать о том, как ты вчера вечером сходил купить хлеба. Никому не интересно.

Пойте свои песенки и пойте.

А Алене было интересно примерно все. Анализировать вещи и оставлять их у себя в голове проанализированными, таская всю жизнь с собой тяжелый мусорный пакет вместо головы – ее хобби. Она теперь даже поет в хоре, чувствуя себя на чужой территории. Камилла, Ленка, Травкин заставляли ее чувствовать себя так. Травкин и ее неумение справляться с ним, неумение отвечать на его вопросы, выполнять то, что ему нужно. Пение, как таковое, нравилось. И голоса, поющие хором, звучали по-ангельски. Ее это поражало. Она невольно дергала головой, пока пела и пока пели все, чтобы посмотреть и увидеть, откуда доносятся звуки. Как круто они все звучали, запевая ее отсутствие таланта.

Красиво запевая ее голос так, что она сама себя больше не слышала. И это хорошо.

К пению она точно не талантлива, можете не спорить. Она вообще не думала, хороша ли в чем-то, но, когда дошло до хора, она смогла с уверенностью признаться себе, что она не Селин Дион и не Тони Брекстон, а здесь были такие.

И они были отвратительными подлизами, которые Травкину нравились. Он любил желание и талант. А они любили его внимание и подмигивания, пока хор поет. Здесь все очень запутанно, если подумать. И распутывая этот клубок, можно и самой в нем запутаться.

Алена никогда не думает, к чему приведут анализы и продолжает изучать обстановку.

Как Травкин относился к Камилле и Ленке? По-моему, она это знала с прошлых лет, когда музыка еще была вторым уроком по расписанию в понедельник. Как бы, блять, Алену это ни выбешивало, как бы ни вводило в состояние ступора и ни приводило к желанию еще больше сопротивляться – они ему нравились. Знаете, прям нравились. Ленка умела улыбками отвечать на все его шуточки, а Камилла предпочитала молчать, но подлизываться в любое другое время. Помогать ему с бумагами, инструментами, сбегать за журналом, да что угодно, и потом плеваться на него с подружками. Змеи, змеи.

И Алена не должна удивляться, ведь Камилла всегда такая всемогущая. Просто тут же Травкин… Травкин. Что Травкин? Чем он тебя задел?

Алена ловит себя на мысли о Травкине в тридцатый раз. За неделю. И это становится проблемой, почему-то. Этот Дмитрий Травкин, этот мудила, как его все называли. Придурок, психованный придурок: что Алена только ни слышала и медленно кивала, понимая, что они правы. Теперь она понимает. Она не будет бросаться такими оскорблениями, конечно, но было в нем немного необоснованной мудачности, бесспорно.

Концентрации цветов и говна в нем были на одном уровне.

Он был культурным. Знаете, таким консервативным джентльменом, который придерживал учительницам двери и дарил цветы на дни рождения. Он был талантливым, но относился он к этому таланту, как к красивой и наскучившей ему вазе в гостиной. Все гости ахают, восхищаются, а он смотрит и говорит: «Ну, и?», потому что смотрит на эту вазу каждый день.

Однажды на уроке его спросили, и он ответил, что играет на гитаре, на пианино, чуть-чуть на скрипке, на сербских инструментах, таких как гайда (бесполезный инструмент, если честно. Сербам лишь бы что-нибудь изобрести и потом помахать всему миру, мол, эй, мы что-то могем). И вообще, он мог и может много чего, но решил остановиться на пианино и дирижировании, ведь дирижирование укладывает в себе все возможные умения. Ему хотелось все, и он нашел себе это все. И теперь он посвятил жизнь хору и его победам.

Ну, и?

Как бы он себя ни вел – его можно оправдать. Он имел право.

Имел право выбирать только лучших, потому что с певцами «неплохими» занимают вторые и третьи места. А зачем, если хор этой гимназии всегда первый.

– In flanders field… – очень тихо тянулись в конце последние высокие ноты. Уже шестой раз они это поют. Ларина даже опустила бумажку и начала устало пялиться куда-то далеко, петь на автомате. В конце пианино затихало, но Травкин предпочитал просто упереть руки в бока и смотреть на всех. В этот шестой раз он психованно встал.

Психованно!

Это значит быстро сорваться со своего места с таким выражением лица, будто не терпится сходить в туалет. В конце надо долго и высоко тянуть «fields», вот эту проклятую s в конце. Если не сосредоточить на ней внимание, то можно проглотить эту букву и получить леща от Дмитрия Владимировича.

– Ц-ц-ц-ц, – пропищал он вместе со всеми, встав напротив и сомкнув два пальца в воздухе. Некоторые начали улыбаться из-за его «ц», но, конечно, Алена начала первой. Она никогда не умела сдерживаться и не смеяться над его приколами. «Ц» спето четко и ровно. Остается надеяться, что он доволен. А если и нет – пошел вон, репетиция окончена.

Алену нужно постоянно толкать, серьезно. В плечо, в бок, по голове – куда угодно, потому что она часто залипает или вообще не понимает, что ей делать. К хору надо привыкнуть. Когда приходить, когда уходить, как правильно говорить, каким тоном, где стоять… кто бы мог подумать, что пение тут не самое важное в списке важности. Ее кто-то толкнул случайно, когда спускался со станка. Тогда она лихорадочно осмотрелась и спустилась на землю вместе со всеми. Кто-то уходил, кто-то оставался перетереть что-то с учителем.

Наверно, приятно, иметь хорошие отношения с Травкиным.

Что значит «приятно», Ален?

Алена смотрит в последний раз, как он быстро бьет ручкой по пианино то одной стороной, то другой, и сливается с уходящей толпой. А играл он с ручкой на автомате, потому что разговаривал с длинноволосой девчонкой. Девчонка могла быть кем угодно: очередной подлизой, которая поможет разнести и принести вещи в зал; могла быть наглой дивой, которая просила соло на еще не скорое EverGreen; могла быть той, которая просит прощения за то, что не придет на следующую репетицию. Он уважал таких. Но это не она. Она просто в том классе, где Травкин классный руководитель.

И такое бывает.

А девчонка объясняла, почему не была в школе позавчера. В самый критичный день, засранный тестами для их класса. Он покивал головой, отпустил пару шуток насчет градусника, возможно, подогретого батареей, позволил ученице рассмеяться, покраснеть и уйти. Ему даже как-то плевать, почему она не была в школе. Он чей-то классный руководитель, потому что все учителя чьи-то. Разбираться с их оценками, справками, оправданиями и плохим поведением – ему нахер не сдалось. Но надо. Надо разобраться до конца, сделать вид, что ты строгий и тебе пиздец как важно узнать, где она была, и пригрозить больше так не делать. Фух. Честно, плевать.

Хотя градусник она точно подогрела.

Он сгибается над журналом своего класса и проверяет оценки. Записывает оценки каждого для завтрашнего собрания. Позы Травкин постоянно менял: то встанет буквой Г и ляжет на пианино, то выпрямится и одну ногу вытянет в сторону.

Зал давно пуст. Ему надо было закончить школьные дела с максимально уставшим лицом и поджатыми губами и вернуть журнал в учительскую.

В учительской он дал пять учителю философии, который обожал давать пять.

Он спросил его про головные боли вчера. Травкин ответил, что вроде бы больше не болит.