Чтение онлайн

Тут надо пояснить, что в Османской Империи в это время ещё не было главенства шариата. Султан Сулейман и предыдущие султаны поддерживали и поощряли дервишей-бекташей, а те не очень-то были и мусульмане, в современном понимании этого слова.

Как рассказывали, основатель Ордена Хаджи-Бекташ даже не молился и вообще не придерживался шариата. И такой «культ» в османской империи продолжался, как я знал, до начала девятнадцатого века, когда совсем расформировали корпус янычар. Это, если брать «нормальную» историю. А здесь я янычар «расформировал» значительно раньше, но принципы, продвигаемые бекташами, мне нравились. Основные идеи ордена заключались в уважении к другим людям и терпимости. У них было очень много от христианства, даже крещение и почитание евангелия от Иоанна.

Бекташи, в своё время, стали учителями янычар, с которыми дервиши сблизились в 15 веке. Все янычары были приписаны к ордену, и шейх бекташ (настоятель) дервишей был почётным командиром 99-й роты янычарского корпуса.

В конце XV века во главе ордена встал Балым-Султан, выступивший систематизатором и реформатором учения бекташей, которым, как я уже говорил, благоволил и султан Сулейман Первый.

Меня устраивало, что бекташи разделяют общесуфийскую доктрину, введенную Ибн Араби в 13 веке и обозначающую «единство Бытия», вторичность видимых различий, поскольку если Бог есть, то все остальное по сравнению с ним иллюзорно, ничто не может Его заслонить и Он во всем. Ибн Араби оставил после себя около 800 сочинений. Я прочитал, в своё время, пять из них.

«В шестнадцатом веке религии ещё были так близки», — вздыхал я, слушая Балым-Султана [19] — последнего суфия дервишей.

— Приходите на службу в Суфийский собор, и вы всё поймёте, великий шахиншах Араби.

— Да, Балым-Султан! Я думаю вернуть Софийский Собор христианам. Как вы на это смотрите?

— Положительно, великий шахиншах Араби. Это будет очень правильное решение. Но не запрещайте и нам молиться в соборе. Это ведь не Софийский, а Суфийский Собор.

— Не понял. Поясните, — удивился я.

— Собор возводился как центр божественной мудрости и не посвящался ни одному из пророков. А божественная мудрость в единении, а не в разобщении. Не могут руки и ноги существовать отдельно от тела.

Я улыбнулся про себя и не нашёлся, что ответить. Конфессиональные нюансы от меня были далеки.

— Балым-Султан, я тоже за единство, но даже в семьях враждуют брат с братом. Если нет отца… Кто-то должен быть старшим в доме.

— Аллах един…

— Все так говорят. Неужели вы считаете, что в одном доме смогут ужиться те, кто хочет отобрать друг у друга кусок хлеба? Мы не можем убивать единоверцев. А драться за него приходится. И хорошо, если наши враги верят в иного Бога.

Балым-Султан посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы сказали — враги, но остановили вторжение на земли Римской Империи.

— Я сказал враги, потому что нам нужны эти земли, и мы захватим их, но я опасаюсь взрыва недовольства на уже завоёванных землях и не хочу иметь врагов за спиной моих воинов. Слишком часто империи разрушались от удара в спину.

Я смотрел на Балым-Султана сквозь чуть прищуренные веки.

— Так вы согласны, чтобы я отдал Суфийский храм христианам?

— Нет, шахиншах. Я не согласен.

— Станьте отцом в нашем доме, Балым-Султан. И сформулируйте чётче цели и задачи вашим сыновьям. Слишком расплывчаты правила. Единство невозможно без чётких законов, единых для всего народа и отличающих один народ от другого. Османам нельзя быть похожими на наших врагов. Отделите, наконец-то, плов от мух.

Мы долго разговаривали с Балым-Султаном, сопровождая свои умозаключения небольшими глотками хорошего вина. Ислам в это время не запрещал употреблять вино. Мы сидели сначала в моём шатре, установленном на берегу Босфора, потом, когда солнце склонилось к западу, жара спала и подул ветерок, разместились на подушках возле шатра. Беседа с этим умным и начитанным человеком успокаивала меня. Мы коснулись разных тем: и философских, и космологических, и медицинских, и просто житейских, например — отношение мужчины и женщины.

Как известно, любой долгий разговор выпивающих мужчин, сводится к обсуждению двух тем: женщин и работы. Вот и у нас он, в конце концов, беседа свелась к гарему султана, что объединило обе темы.

— Позвольте не согласиться с вами, шахиншах, — сказал Балым-Султан. — Гарем должен принадлежать вам. Послушайте старого дервиша. Это наши правила и закон, о котором говорили вы. Вы должны попрать власть предыдущего правителя, отобрав его имущество, особенно жён, и поработив детей. Только так народ воспримет вас, как приемника и своего правителя. Насилие над жёнами свергнутых правителей и даже их детьми — неотъемлемая часть символа власти. А вы отдали это всё Мехмеду. Слава Аллаху, он не поверил в своё «счастье» и не принял в дар ни дворец, ни гарем. Он просто не поверил в искренность ваших намерений. Вы — не восточный человек. Я это вижу. Хоть у вас прекрасный фарси, но вы не араб и не перс.

Я слушал его, понимая, о чём он говорит. Я сам знал всё это, хоть и не был персом.

— Благодарю за совет, но я не хотел задерживаться здесь и не хотел связывать себя обузой в виде гарема.

— Не соблаговолит ли шахиншах раскрыть направление своего пути?

Я усмехнулся. Балым-Султан, почувствовав «мою слабину» пытался мной манипулировать.

— Шахиншах видит свой путь через золотое море на Тавриду и далее в земли Русов и Московитов.

— И зачем Шахиншаху такой сложный путь? — Удивился дервиш. — Это бедные земли. Кроме рабов, воска и мехов в Московии ничего нет. И то, очень далеко от золотого моря. Во многих конных переходах. И рабы, и воск с мехами приходит к нам сами. Что влечёт туда шахиншаха? Русь, что по реке Ай (Дунай), мы захватили, а больше там ничего полезного нет.

— Московия укрепляется, и скоро захватит земли между Танаисом (Доном) и Итилем (Волгой). Там должны пастись наши стада.

— Карымский хан — ваш вассал, и контролирует степь своими людьми и пасёт на ней ваши стада. Ногаи отошли за Итиль. Московиты спрятались за засечными полосами.

— Ты много знаешь про эти земли, Балым-Султан, — удивился я. — Откуда?

— Я долго жил в Каффе. И я хорошо знаю Карымского хана, — Балым-Султан рассмеялся. — У вас с ним могут не совпасть пути. Я даже больше скажу… Скорее всего он будет сильно против того, чтобы ты высаживался на Тавриде.

— Почему, — удивился я.

— Потому, что Сахиб Герай — дядя убитого вами султана Сулеймана, и Таврида сейчас под его полным контролем. Даже, я уверен, и османские крепости, и венецианские города.

— Ты считаешь, что он может восстать против меня, шахиншаха? — удивился я. — У него не хватит сил противостоять мне и, полагаю, что хватит разума не делать этого.

Мне, таки, пришлось «прописаться» во дворце хана Сулеймана и принять его гарем, состоящий из сорока трёх наложниц, пяти вторых жён и красавицы Роксоланы.

Почему её называли красавицей, я так и не понял, хотя старательно разглядывал со всех сторон в разных ракурсах в течении месяца. Это была типичная хохлушка: наглая, дерзкая и крикливая. Внешне, — тоже типичная южная славянка: круглолицая, щекастая, со вздёрнутым носиком и упрямым подбородком с ямочкой; грудастая, с растворяющейся в бёдрах талией.

Она ещё не была стара. Выглядела лет на сорок. По её словам, столько ей и было.

И она, и дети Сулеймана Великолепного остались жить во дворце, под строгой охраной из сотни патагонцев и трёх сотен яванцев. Не впечатлила она меня, короче, ни внешностью, ни характером, и я, глубоко и с облегчением выдохнув, сбежал на Тавриду.