Чтение онлайн

Открытки: «Привет из Ростова!», «Мы наступаем!»… И вот разоренная усадьба где-то у черта на рогах могла стать последним пунктом в жизни Эдди Мосса.

Эдди вцепился в Клима:

— Не бросай меня! Тут никто по-английски не понимает… Мне без тебя не выжить — помоги!

Клим смотрел на его покрытое застарелой копотью лицо: короткий нос, густо усеянный веснушками, голубые блестящие глаза со слипшимися ресницами.

— Извини, мне жену надо спасать.

Он расспросил Пиявку, как добраться до ближайшей станции. Она с сомнением поглядела на его зачерствевшую от крови повязку, на разбитые ноги:

— Не дойдешь.

Клим действительно смог добраться только до крыльца и потерял сознание. Беспризорники перетащили его назад, к Эдди Моссу. Так и провалялись оба больше месяца — в комнате с розовыми обоями.

Полубредовые дни, лихорадка. Изнуряющая мысль, от которой внутри все плавилось и дымилось, — Нину не вернуть. Климу казалось, что если бы не черная воспаленная рана на груди, если бы не сбивающая с ног тошнота, он мог бы ее спасти… А теперь уже поздно: все страшное уже случилось.

Осип не простил ему изощренного многомесячного вранья, выстрелил, не желая понять, что он сам поставил Клима в безвыходное положение: ему нельзя было говорить правду. Саблина Осип наверняка убил — весьма удобный случай раз и навсегда расправиться с соперником. И с женщинами он церемониться не стал бы… Они для него не живые люди, а классовые враги.

Любочка прокляла их всех, и вышло, как ей хотелось. Господи, надо было оставаться в Нижнем — пусть нахлебниками в чужом доме, пусть подневольной «рабсилой»!

Эдди тормошил Клима:

— Где идут бои? Почему пушек не слышно? Что дети говорят?

Дети понятия не имели о том, где проходит фронт. В окрестных деревнях никакой власти не было — ни советской, ни белогвардейской.

Эдди страдал от неизвестности больше, чем от ожогов.

— Если нас найдут красные, сразу прикончат? — спрашивал он Клима.

— Скорее всего.

— А если белые? Ты сможешь объяснить им, что я состою на службе Его Величества?

— Смогу.

Эдди был душевным парнем — простым, как солдатский жетон, болтавшийся у него на шее. Когда ему было легче, он рассказывал Климу про британскую миссию в Екатеринодаре:

— Нас там много: сотня офицеров и еще сто тридцать солдат — все волонтеры. Народ подобрался — хоть цирк открывай. Один услышал по радио Черчилля, который выступал с призывом помочь России, и решил записаться в состав экспедиции, потому что Черчилль — его кумир. Другому Бог велел в Россию отправиться; третий всю Великую войну просидел в немецком плену и не успел отличиться: сослуживцы в медалях, а он — как дурак… А еще у нас инструктор-пулеметчик есть — он прямо говорит, что сбежал от полиции. Россия, конечно, дыра, но все лучше, чем Скотланд-Ярд.

— А ты зачем приехал? — спросил Клим.

— Мир посмотреть. Если бы меня демобилизовали, я бы так и застрял в Йоркшире. А чего я там не видал?

Они целыми днями разговаривали: Клим рассказывал об Аргентине, Эдди — о химических атаках под Ипром, о том, как чудом избежал отравления, потому что в день, когда немцы обстреляли их минами с какой-то ядовитой дрянью, его послали в тыл за почтой. Эдди вернулся — а вся рота ослепла: читать письма некому.

Этот парень родился в тот же год, что и Нина, и он ничего не видел в жизни, кроме войны. Ему было странно, что Клим не хотел записываться в Белую армию.

— Ты же ненавидишь большевиков — почему ты не хочешь воевать с ними?

— Это не моя война.

— Если каждый будет думать, как ты, большевики победят.

— Теперь уже все равно.

Детей было жалко. Какое будущее ждало долговязого Федю? Юру, который никогда не расставался с ржавой косой? Вечно сопливую Жанку и большеголовую Пиявку? Они воровали у крестьян, были биты, сами постоянно дрались между собой, причем Федя особо жестоко лупил девчонок — чтоб уважали.

Когда Клим был маленьким, он всегда кидал монеты шарманщикам, которые водили по дворам детей и животных. Весть о щедром прокурорском сынке разнеслась по округе, и нищие стали изводить Клима. Отец выдрал его и на две недели лишил карманных денег.

— Жалость — не только постыдное, но и вредное чувство, — говорил он, прохаживаясь взад-вперед по кабинету. — Ты дашь шарманщику гривенник, он его пропьет, а назавтра опять придет к тебе под окно клянчить. Тем самым ты отвращаешь его от созидательного труда.

— Он мальчика своего накормит! — протестовал Клим. — Ведь он должен его кормить, а то мальчик с голоду умрет!

— Вот и правильно, что умрет. Иначе он рано или поздно попадет в тюрьму — с таким-то воспитанием.

Отец таскал Клима в острог и заставлял арестантов рассказывать о том, как они стали преступниками. Почти все истории были одинаковыми: нищета, побои, ненависть несчастного звереныша к сытым и богатым.

— Видишь? — усмехался отец, кивая на чахоточного убийцу в сером халате. — Ему добрые люди милостыню бросали, не дали ему подохнуть, а он вырос и купца зарезал. Хорошо это?

Иногда Клим рассказывал детям сказки или показывал карточные фокусы: в планшете у Эдди оказалась колода карт — правда, с непристойными картинками. Пиявка смотрела на Клима влюбленными глазами:

— Как ты это делаешь? Ты что — колдун?

Ночью она укладывалась спать рядом с Климом:

— Я с тобой полежу. Мне сны дурные снятся: ты толкни меня, если буду кричать.

— А что тебе снится?

— Да так… Разное.

Потом Федя сказал, что у Пиявки всю семью расстреляли.

— Кто?

— А черт его знает.

Сперва Клим не мог понять, почему беспризорники — сами вечно голодные — делились с ними едой.

Дело было не в карточных фокусах и не в аэропланах. Любым детям нужны взрослые, которые будут смотреть на них с интересом. В детстве Климу казалось, что отец его ненавидит, и из-за этого был глубоко несчастен. А этих малолетних преступников ненавидел весь мир, и если кто-то не гнал их, ждал от них хлеба, а не пакости — это уже было чудом.

— Выздоравливайте быстрее, — говорила Жанка, — а то мы на зиму в город перебираемся. У нас хорошее место есть над заводской котельной: там прямо рай. Можете жить с нами, а если облава нагрянет, вы скажете, что мы ваши дети. Нам, главное, в сиротский дом не попасть, а то вмиг с голоду подохнем — там ведь не кормят.