Чтение онлайн

— Слушайте меня внимательно, — произнес Матвей Львович, приблизив к лицу Нины страшные глаза. — В Петрограде скопились десятки тысяч солдат, ни черта не делающих, живущих за счет спекуляции и грабежей. Временное правительство попыталось отправить их на фронт, и они взбунтовались. — Матвей Львович взял Нину за плечи. — Мы должны уехать, причем немедленно. Страной будут править вооруженные банды голодных дезертиров.

— А как же большевики? — прошептала Нина. — Ведь это они захватили власть…

Матвей Львович захохотал:

— Кто эти большевики, скажите мне? Кучка эмигрантов и политкаторжан, которые совершенно случайно оказались на гребне стихийного бунта. Они объявили себя партией пролетариата — где они его отыскали, если большая часть фабрик позакрывалась и рабочие с голодухи разбежались по деревням? Большевиков поддерживают как раз дезертиры, которым они обещали немедленный мир с немцами. А теперь задумайтесь, кто и как будет кормить наших «серых героев». Только в Нижнем Новгороде расквартировано три пехотных полка — это фронтовики, за три года совершенно отвыкшие от труда, озверевшие от крови крестьянские парни. И уж поверьте мне, они не постесняются разграбить ваш дом, как был разграблен Зимний дворец.

— Бог мой!.. — ахнула Нина.

— Они ворвались в Зимний, все, что смогли, перебили, вскрыли винные погреба, и сейчас в Петрограде третий день идет попойка.

— Но, может, до нас не дойдет?..

— Не будьте дурой! У меня есть точные сведения, что сегодня большевики попытаются взять нижегородский Кремль.

Нина отступила от него:

— Я не поеду с вами…

— А с кем вы поедете? С господином из Аргентины, которого я только что встретил на улице?

Зазвонил телефон, Матвей Львович схватил трубку:

— Да… Да… Арестован? Хорошо, сейчас буду. — Он прикрыл веки, выругался, повернулся к Нине: — Ждите меня здесь.

— Я вам уже сказала: я никуда не еду!

Нина кинулась к дверям, но он так рванул ее за руку, что она чуть не упала.

— Сидеть здесь, я сказал!

Матвей Львович вышел из кабинета, в замке повернулся ключ, и вдруг в коридоре послышался дробный стук сапог, матерная брань. Грохнул выстрел.

Нина в испуге отпрянула к стене. «О, господи… господи…»

Голоса затихли на лестнице, но Нина еще долго не отваживалась подойти к двери и подергать за ручку. Замок был крепкий. Она наклонилась к скважине — ничего не видно, кроме противоположной стены. Внезапно большая тень загородила свет.

— Нина Васильевна! — позвал голос Клима.

Она заколотила ладонью по двери:

— Я здесь! Меня заперли!

— Кто стрелял?

— Я не знаю. Мне надо выбраться отсюда!

Клим рванул двери, но тяжелые дубовые створки не поддались.

— Откройте окно. Тут второй этаж… но сейчас что-нибудь придумаем.

Нина раздвинула шторы и принялась трясти зимнюю раму. Посыпалась замазка; наконец рама поддалась, и в лицо пахнуло влажным ветром.

Клим уже был внизу. Он поднял голову, улыбнулся так, что у Нины перехватило сердце. В руках у него было красное полотнище, снятое с решетки перед арсеналом. Клим подобрал с земли кусок кирпича и, замотав его в край ткани, ловко закинул в окно:

— Держите. Там есть к чему привязать?

Нина заметалась по кабинету. В углу стояло древко от знамени, еще с двуглавым орлом. Затянув на нем узел, она поставила палку поперек окна. Клим потянул за ткань, пробуя ее на прочность:

— Вроде крепко. Сможете спуститься?

Нина села на подоконник:

— Смогу.

Мелкие капли дождя неслись в столбе света, падающего из окна. «Господи, сохрани и помилуй…» Вцепившись в мокрое, свернутое жгутом полотнище, Нина съехала вниз — прямо в объятия к Климу.

— Бежим!

Неслись, взявшись за руки, разбрызгивая лужи, куда-то в темноту, в ночную революцию, в сходящий с ума город. Прятались в тени кремлевской стены, пережидая, пока мимо пройдет красногвардейский отряд. Один из солдат зажег спичку, чтобы прикурить; пламя озарило страшное бородатое лицо, блеснуло в гранях штыков. Стук сапог, скрип колесиков пулемета, подпрыгивающих на каменной мостовой…

Выбрались на Благовещенскую: между соборами шныряли сутулые люди с поднятыми воротниками.

Нина растерянно посмотрела на Клима:

— Куда теперь?

— Ко мне — на случай, если Фомин вздумает вас искать.

— А как же ваш поезд?

— Да черт с ним.

Замерзли, промокли, устали. По дороге их трижды останавливал патруль — какие-то типы с пулеметными лентами поверх ватников требовали документы, но всякий раз пятирублевая купюра оказывалась нужнее пропусков.

На Мироносицкой и Ильинке было отключено электричество. Дома стояли темные, будто заброшенные. Кругом ни души.

Клим всю дорогу не выпускал руки Нины. Был серьезен и молчалив.

— Почему вы вернулись за мной? — спросила она.

— Услышал, как стреляли.

Поднялись на крыльцо, тихо открыли входную дверь. Не снимая пальто, Клим повел Нину наверх. В его комнате было пусто: остались только кровать и портрет Николая II. Под иконой мерцала лампадка, от печи в голубых изразцах шло тепло.

Московский поезд, верно, уже ушел.

Пальто скинули на кровать. Сели на пол, прислонившись спинами к жаркому печному боку.

— Печка — лучшее изобретение на свете, — сказала Нина, стягивая промокшие чулки.

Клим кивнул. Невероятно — Нина сидела в его комнате. Напряжение в каждом суставе, в мышцах, в глазах…

Она дотянулась до муфты, упавшей на пол, достала конверт с векселем:

— Я не возьму его.

— Почему?

— Не хочу, чтобы ты думал, что я тебя использую.

Первый раз назвала на «ты»…

— А что еще со мной делать? Использовать, конечно. — Клим кинул вексель в печь.

Нина придвинулась, положила голову ему на грудь:

— У тебя так сердце грохочет…

— Неудивительно.

Обнять, целовать ямочку на затылке, висок, уголки губ. Проваливаться в свои легендарные сны, с восторгом узнавать их, — и тут же терять ход мысли, ход времени. «Ниночка, Ниночка…» — выдыхать с усилием.

Она вдруг встала; закинув руки за голову, вынула одну за другой шпильки, сунула их в карман, распустила крючки на траурном платье и спустила его на пол.

Села на кровать — совсем иная в белой рубашке и панталонах.

— Иди ко мне.