Чтение онлайн

— Нина тоже думает, что я сбегу? — криво усмехнулся он.

— Я этого не говорил, — начал оправдываться Жора. — Просто со стороны все выглядит так, будто…

Клим поднялся:

— Спокойной ночи.

Проходя мимо спальни сестры, Жора слышал, как Клим что-то взволнованно доказывал Нине.

Он долго не мог уснуть. Почему им запретили покидать город? Большевики что-то задумали или это очередной бредовый, ничего не значащий декрет? Искать логику в действиях властей было бесполезно, и тем острее чувствовалась беззащитность перед их произволом: тебя и твою семью могли арестовать в любой момент и за что угодно.

Все медленно текло в одном направлении, как оползень, громадная масса камней и песка, из-под которой не выбраться.

Жора вспоминал книги по истории: деспоты всегда обещают спасение здесь и сейчас и всегда нуждаются во врагах — чтобы оправдать свои неудачи. Когда враги выявлены, власть берет курс на их истребление, потому что вскоре сама начинает верить, что беды проистекают не из-за ее косорукости, а из-за чьих-то козней. Берите в пример хоть гонения на христиан, хоть Великую французскую революцию, хоть Тайпинское восстание в Китае.

С такой бедой не справиться в одиночку. Клим был прав: надо искать союзников и звать на помощь.

Узнав о том, что Клим направляется в столицу, Антон Эмильевич объявил, что поедет с ним, а потом дальше, в Финляндию, которая вовремя отделилась от Советской России.

— Простите меня, старика, но я не могу жить в таком кавардаке. Пережду революцию в Гельсингфорсе — там у меня есть знакомые.

— Любочка тоже едет? — спросил Клим.

— Она отказалась. — Антон Эмильевич побледнел, хрустнул пальцами. — Что ж, я в ее дела вмешиваться не собираюсь.

Клим запретил Нине провожать их:

— Не надо, чтобы тебя видели на вокзале.

Стоя на крыльце, она смотрела, как Клим укладывает чемоданы в извозчичьи санки. Он подошел, обнял ее. Веки Нины опухли от слез, губы дрожали.

— Вернись ко мне…

Клим попробовал отшутиться:

— Беспокойство — это изобретение страхов, которые никогда не сбудутся.

— Опоздаем! — кричал из санок Антон Эмильевич.

Нина перекрестила Клима. Он подтолкнул ее к дверям:

— Иди в дом — простудишься.

Но она стояла на ветру, пока санки не скрылись из виду.

Билеты в спальные вагоны достать было нельзя — каким-то очередным декретом пассажиров уравняли в правах: «Пусть господа буржуи в простом вагоне проедутся». Но вместо вагонов третьего класса подали красные теплушки: «Вместимость — восемь лошадей или сорок человек».

Посадка превратилась в штурм. Пол вагона высоко — никаких ступенек; Клим одним из первых оказался внутри — кто-то подсадил, а дальше он сам принимал вещи и втягивал за руки пассажиров, большей частью мешочников.

В центре вагона — железная печка, вокруг нары. Народу набилось столько, что можно было только сидеть вплотную.

— Закрывай двери! — орали мешочники. — Всё, больше некуда!

Дверь хлопнула, лязгнул замок. Пассажиры считали раны, заработанные в побоище. Только тут Клим заметил, что среди них не было женщин. Оно и понятно: нужно быть ненормальной, чтобы сунуться в такую давку, в общий вагон без уборной. Как вывозить Нину в таких условиях?

Антон Эмильевич никак не мог отдышаться — кто-то ткнул его локтем в солнечное сплетение.

— Ничего, ничего, зато сами целы, — говорил он, осматривая оторванную ручку чемодана. — Я уж думал, что неспособен на такие подвиги, а вот поди ж ты! Все-таки изумляет это рвачество, а? Привыкаешь к вежливости… Встретившись с соседом на лестнице, надо кланяться и любезничать: «Вы первый проходите!» — «Нет вы!» А тут какая-то свинская боязнь, что не достанется места у корыта. Впрочем, чего мы жалуемся? Всего шестьдесят лет назад в «Ведомостях» печатали объявления: «Лучшие моськи и семья людей продаются за сходную цену». Если граждан веками расценивали как скот, откуда ж у них возьмутся человеческие манеры?

Поезд тронулся, пассажиры стал разворачивать свертки с едой, достали кисеты с махоркой: вагон наполнился едким дымом. Климу повезло: ему досталось место у стены, прошитой пулеметной очередью. Из дырок несло ледяным ветром, но это был свежий ветер.

Освоившись, все заговорили разом. Бойкий священник шумел громче всех:

— Раньше мы звали Господа Царем Небесным, а Богородицу — Царицей. Это надо оставить: царь — сатрапская должность, и Бога нельзя ею оскорблять.

Мешочники хохотали:

— Правильно, правильно: пусть будет небесным председателем.

Вскоре всё кругом — одежда, вещи, лица — покрылись тонким белым налетом.

— Это мучная пыль, — шепнул Климу Антон Эмильевич. — Мешочники везут провизию в Москву и Петроград: там с едой намного хуже, чем у нас. Вагон трясет, вот мучная пыль и летит из багажа.

Клим оглядывал суровые бородатые лица. В советских газетах спекулянтов изображали как слабых, но хитрых слизняков. Ну-ну… Чтобы ехать в переполненных теплушках за тридевять земель, таскать огромные мешки, ежедневно рисковать всем и вся, нужна такая воля, такая решительность, которая и не снилась кабинетным фельетонистам. Мешочники как раз кормили города — в казенных лавках неделями ничего не выдавалось.

На остановках двери не открывали. В них колотили прикладами, грозили кинуть под вагон гранату.

— Местов нету! — кричал революционный попик.

Через маленькое окно под потолком он совал местным мальчишкам котелок, чтобы они принесли кипятку. Расплачивались сухарями.

Играли в карты, дружно гоготали над анекдотами и рассказывали, на какой станции добрее начальство. Постепенно голоса стихли. Храп, треск поленьев в печке. Клим ткнулся головой в сложенные на коленях руки: то ли заснул, то ли задавил реальность воспоминаниями о вчерашней ночи:

Жарко натопленная комната; отсвет зеленой лампы на боках фарфоровых коней на комоде, на зеркальной плитке на платяном шкапу.

Отчаяние — как перед самоубийством — сливалось с теплой, пульсирующей радостью обнимать Нину, чувствовать, как она касается его небритой щеки, слушать ее голос:

— Я тебя нарисую: вот так, пальцами… Сначала скулу, потом бровь… Теперь ухо с приросшей мочкой жестокого убийцы.

— Почему убийцы?

— Не знаю… Так говорят: у кого приросшие мочки — тот способен на ужасные поступки.