Чтение онлайн

– Спокойствие, – говорил Диопит, – исчезло с этой вершины, с тех пор, как сюда явилась шумная толпа Фидия и Калликрата, и меня не удивило бы, если бы сами боги в скором времени бежали от этого глупого и противного богам дела, так как, разумеется, противно богам то, что они предпринимают: вместо того, чтобы сначала восстановить с новым блеском древний храм Эрехтея после разорения его персами, Перикл и Фидий начинают постройку нового, совершенно бесполезного роскошного храма как раз напротив старой древней святыни. Куда бы я ни взглянул, повсюду поле зрения ограничено этим новым сооружением. О! Я знаю, к чему стремятся эти ненавистники богов: они хотят отодвинуть на задний план старый храм и его богов, они хотят заставить забыть древние благочестивые нравы, они хотят вместо старого храма и старых богов, пренебрегавших роскошью и пустым блеском, поставить таких, которые привлекали бы зрение наружным великолепием, но не возбуждали бы в сердцах божественного страха. Что будет из этого нового храма, из этого Парфенона? Храм без жрецов, без священной службы хвастливая игрушка, цель и место для всевозможных празднеств и, о позор, вместилище сокровищ, хранилище золота афинян, которое они приобретают добром или злом! Только как хранительницу золота, ставят они в храм богиню, и какую богиню! Что такое будет это роскошное изображение из золота и слоновой кости, произведение человеческих рук, тогда как старое деревянное изображение, помещающееся в этом не бросающемся в глаза храме, не есть произведение смертного, стремящегося прославиться: его происхождение божественно, афиняне получили его, как милость богов.

Так говорил Диопит.

– Да, – согласился Лампон, – в настоящее время все простое, древнее, достойное уважения, священное не уважается многими, и скоро смертные захотят подняться выше богов.

Тогда Диопит продолжал, понижая голос, с таинственным видом:

– Перикл и Фидий, уговорившие афинян на эту новую постройку, не знают того, что знаем мы, жрецы храма Эрехтея, что то место, на котором они хотят воздвигнуть новый храм, принадлежит к таким местам, на которых никогда не садятся птицы, а если которая опустится, то умирает, как пораженная ядовитым дыханием. Пусть они строят на этом несчастном месте не благословение, а проклятие будет их уделом… Афиняне привыкли действовать необдуманно – многие не знают отчего это, но нам, Этеобутадам, известно, что Посейдон, побежденный в споре с Афиной Палладой, разгневанный на свое поражение, решился во все времена давать неблагоразумные советы афинянам.

– Да, они неблагоразумны, – согласился Лампон, – и не благоразумен их предводитель, так как слушается советов тех, кого называют мудрецами и друзьями истины. Афиняне слушаются Перикла, а сам Перикл слушается Анаксагора, изучающего природу, который, полагая, что все должно иметь естественные причины, считает богов излишними. Недавно меня призывали в дом Перикла, чтобы объяснить происшедшее там чудо. В имении Перикла родился баран с одним рогом на лбу – я сделал то, что от меня требовали, по всем правилам моего искусства, и Перикл мог бы остаться довольным моим предсказанием, но я получил плохую благодарность, так как Перикл почти ничего не говорил, а Анаксагор, случайно бывший вместе с ним, улыбнулся, как будто мои поступки и слова были глупы и ничего не значащими.

– Я его знаю, – отвечал Диопит и мрачный блеск сверкнул в его глазах, – я хорошо знаю Анаксагора – один раз мне пришлось разговаривать с ним по дороге к Пирею о богах, и я убедился, что его мудрость самая погибельная. Таких людей не следует терпеть в нашем государстве, а то кончится тем, что афинские законы будут бессильны против отрицателей богов. Нет, большое число афинян до сих пор еще содрогается от ужаса при этом имени.

В эту минуту проницательный взгляд Диопита увидал поднимавшихся по западному склону горы нескольких человек, погруженных в оживленный разговор.

– Мне кажется, – сказал Диопит, – что я вижу там неблагоразумного советника афинян, друга и покровителя Анаксагора, идущего собственной персоной. Рядом с ним, если зрение не обманывает меня, идет один из нынешних поэтов, но кто такой этот третий, стройный юноша, идущий рядом с Периклом?

– По всей вероятности, – отвечал Лампон, – это молодой артист из Милета, играющий на цитре, с которым, как я слышал, очень сблизился Перикл и который с некоторого времени повсюду появляется вместе с ним.

– Юный игрок на цитре, – повторил Диопит, внимательно всматриваясь в фигуру милезийца, – до сих пор я знал Перикла только как любителя красоты другого пола, теперь же я вижу, что он всюду умеет ценить прекрасное, так как, клянусь богами, этот юноша достоин служить не только так называемому олимпийцу, Периклу, но даже и самому повелителю Олимпа, великому Зевсу. Меня только удивляет, что олимпиец Перикл не боится появляться так открыто перед глазами афинян со своим признанным любимцем.

В то время, как жрец храма Эрехтея разглядывал спутника Перикла недовольным взглядом, все трое подошли ближе.

Красивая, юношеская фигура того, кого Лампон и Диопит называли игроком на цитре из Милета, приблизилась. Спутник Перикла часто бросал сверкающий взгляд на очаровательную фигуру юноши. Сам он также был красив. Открытому лбу его не доставало только сияющего венца.

Навстречу пришедшим подошел Калликрат, приводивший в исполнение то, что придумывал Фидий и Иктинос. При взгляде на Калликрата видно было, что этот человек проводит все время на постройке, под ярким и горячим солнцем наблюдая за рабочими. Его лицо загорело от солнца так, что едва отличалось цветом от его темной бороды. Черные сверкающие глаза также, казалось, приобрели новый блеск от солнца. Костюм его едва отличался от костюма простых рабочих. Таким же образом он трудился теперь над созиданием храма на Акрополе, как занимался в течение нескольких прошлых лет постройкой средней соединительной стены, которая была его произведением и которую он только недавно окончил к великой радости Перикла.

Перикл обратился к Калликрату с различными вопросами, и Калликрат с довольным видом указал на оконченный фундамент.

– Вы видите, – сказал он, – фундамент окончен и вместе с ним большие мраморные ступени, окружающие храм. Точно также завершены колонны для помещения с изображением богини и сокровищем. Конечно, все это сделано еще в грубом виде, так как окончательная отделка последует только тогда, когда окончено будет все здание, и ты не должен судить по тому, что видишь в настоящую минуту. Придется потерпеть, так как Иктинос медлит и не решается… и Фидий точно так же…

– Да, я легко могу себе это представить, – сказал Перикл, – Иктинос всегда долго думает.

– И Фидий точно так же, – повторил Калликрат почти с досадой. – Они по целым дням сидят и шепчутся, разложив перед собой исписанные листки и таблицы, вымеряют и считают, обдумывают всевозможные сочетания, обсуждают соотношение карнизов и капителей, затем снова отправляются на верх к храму Тезея, измеряют там колонны и балки, но и там не кажутся довольными, так как находят, что и там потолки немного тяжелы, промежутки между колоннами слишком велики, и здесь все это должно быть сделано лучше. Затем они снова начинают свои измерения, даже ссорятся немного, делают попытки испробовать, насколько угловые колонны должны быть крепче остальных и насколько, незаметное для глаза, уменьшение промежутка между угловой колонной и соседней с ней, должно быть меньше, чем уменьшение промежутка между остальными, и каким образом добиться полной гармонии между всеми частями здания.

– Кто не стал бы завидовать Иктиносу за его верный взгляд! – вскричал Перикл.

– У него соколиные глаза, – сказал Калликрат, – вы не можете себе представить, как удивительны всесторонняя опытность и познания этого человека и как необычен его глазомер: он постоянно носит в руках масштаб, но мало употребляет его, так как зрение заменяет для него измерение и вычисление. Его глаза настолько удивительны, что можно сказать, что он меряет глазами и видит пальцами… и Фидий точно так же. Он часто говорит, и вы без сомнения слышали это: «Дайте мне львиную лапу и по ней я сделаю вам всего льва».

– Отчего же зрению эллинов не быть настолько же тонким, как и слуху? – сказал спутник Перикла. – Мы поэты и музыканты… – говоря это, он бросил взгляд на юного артиста, – различаем малейшую неверность, малейшее изменение в ритме, различаем полутона, несуществующие для слуха непосвященных.

– Конечно, Иктинос и Фидий заслуживают больше славы за то, что они придумывают и рисуют на папирусе столь изящные планы, – улыбаясь, продолжал Калликрат, – но не забывайте, что все эти тонко придуманные и изображенные на папирусе чертежи нужно осуществить из грубых материалов. Вот посмотрите доску, на которой Иктинос начертил мне план того, что он хочет, чтобы было сделано, и я должен сделать все это из грубых камней, в громадном масштабе и, в то же время, не пропустить ни одной тонкости, как если бы все это было сделано перочинным ножом из маленьких кусочков дерева.