Чтение онлайн

Протагор сидел с молодым, но уже известным, врачом Гиппократом, племянником Перикла. По странному случаю, сдержанный и не совсем ловко чувствовавший себя Полигнот очутился рядом с известным автором комедий Кратиносом. Но как ни различны казались эти люди, у них была одна общая точка соприкосновения: только они двое во всем кругу собравшихся гостей не были ни с кем связаны узами дружбы и обязаны своим приглашением только тщеславию Гиппоникоса. Кратинос был насмешник, остроты которого поражали, как молния. В своей последней комедии он не пощадил Перикла и его прекрасную подругу. Что касается Полигнота, друга Эльпиники, то он питал тайную ненависть к Фидию. Таким образом, эти двое – Кратинос и Полигнот подозрительно осматривались вокруг и тихо шептались. Аспазия по приглашению Гиппоникоса заняла место между ним и Периклом на особой скамье, на которой она по женскому обычаю сидела прямо, тогда как мужчины, опираясь левой рукой на подушку, лежали на скамьях на левом боку. Кратинос и Полигнот спрашивали друг друга: как могло случиться, что чужестранке, гетере, оказывали подобную честь? Но иначе думали другие гости. Друзья Перикла, они составляли его блестящую свиту, знали могущество и достоинства Аспазии и давно перестали удивляться чему бы то ни было со стороны милезианки. Что касается Протагора, то он видел Аспазию в первый раз, но ее наружность до такой степени очаровала его с первого взгляда, что ему никак не могло придти в голову быть недовольным ее присутствием.

По знаку Гиппоникоса к каждой скамье был подан маленький столик, и обед начался.

Гиппоникос заранее решил, что на празднике не будет недостатка ни в чем, что может сделать честь афинскому рынку.

– Если я, – говорил Гиппоникос, – счел своим долгом собрать сегодня за столом избраннейших людей Афин, то я постараюсь угостить их, как можно лучше. Но вы знаете, что как ни далеко мы ушли в искусствах, в искусстве хорошо поесть, мы сравнительно отстали, между тем как это искусство, по моему мнению, не заслуживает пренебрежения. Что касается меня, то я считаю за честь быть гастрономом и буду счастлив, если приготовлю что-нибудь из ряда вон выходящее и подниму аттическую кухню на высшую ступень совершенства. Я вижу, что некоторые из вас улыбаются, как бы желая сказать, что наши Афины не нуждаются ни в чем подобном, что они призваны идти во главе народов, достигнув совершенства в других искусствах. Но позвольте мне вам сказать, что это – заблуждение, так как, если у нас в Греции есть лучший мрамор, лучшая глина, то мы также имеем и лучшее масло, уксус и ароматические травы, которые могут быть сокровищем в руках искусных поваров. Нечего и говорить об аттической соли, которая известна всем. Каждый знает также, что никакой плод не может сравниться с плодами аттического масличного дерева; у нас растут вкуснейшие травы, у нас добывается лучший мед. Я сожалею, что, нуждаясь в хорошем поваре, мне пришлось выписать его из Сицилии, но зато этот повар, по имени Анахарсис, есть истинный артист своего дела. Я могу назвать его Фидием или Софоклом кулинарного искусства. Окорока диких свиней, дичь и тому подобные блюда, приготовленные им, удовлетворят самого строгого знатока. Приготовленная им рыба не имеют по вкусу ничего подобного. Жаренных фазанов вы найдете столь же прекрасными, как и его пироги, приготовленные с молоком, медом и всевозможными фруктами. Итак, повторяю, вы будете иметь случай попробовать произведения этого достойного человека, но вы все, я хочу сказать, все афиняне, слишком заняты другими вещами, чтобы наслаждаться искусством повара, как следует настоящим знатокам: в сущности, только паразиты настоящие знатоки и прекрасные собутыльники. К счастью, число этих знатоков и любителей хорошо поесть за чужой счет, с каждым днем увеличивается в Афинах. Как я уже сказал, у меня каждый день за столом сидит дюжина подобных знатоков, и я не могу обойтись без них, так как скучно есть одному самое лучшее кушанье. Вам стоило бы посмотреть, с каким серьезным видом исполняют эти люди свое призвание, как они щелкают языком, как поднимают кверху брови, когда мой повар удивляет их каким-нибудь новым изобретением или какой-нибудь легкой и тонкой разницей в уже известном блюде, заметной только для истинного знатока. Но, повторяю, вы не способны к подобной тонкости, так как в то время, как вы едите, Перикл, например, думает о государственных делах, о каком-нибудь новом королевстве, которое думает основать, Софокл – о новой пьесе, Фидий – о фризах для Парфенона, Полигнот придумывает, как можно было бы еще лучше разрисовать стены этой комнаты, а Сократ обдумывает какое-нибудь сомнение, забывая кушанье, лежащее у него на тарелке.

Так, смеясь, говорил Гиппоникос, и его гости весело улыбались добродушным упрекам хозяина.

Затем Гиппоникос поднялся и сделал обычное возлияние с таким достоинством, с которым едва ли священнодействовал во время элевсинских мистерий.

– Доброму духу! – сказал он, выливая на пол несколько капель вина, затем остальное выпил сам и приказал снова наполнить кубок и обнести всех гостей.

Во время возлияния царствовало торжественное молчание, нарушаемое только тихими звуками флейты.

Затем были принесены венки из роз, фиалок и мирт, которыми гости украсили себе головы. Потом вторично были сделаны возлияния в честь всех олимпийских богов.

– Вы знаете, достойные гости-друзья, – снова заговорил Гиппоникос, чего требуют от нас древние обычаи? Хотите ли вы выбрать симпозиарха или хотите, чтобы его избрала судьба?

Фидий, Иктинос, Анаксагор и некоторые другие сразу заявили, что желают, чтобы был брошен жребий.

– Если необходимо, – сказал Протагор, – выбрать симпозиарха, то, мне кажется, что эта честь не может принадлежать никому другому, как самому знаменитому среди знаменитейших – великому Периклу.

Последний, смеясь, отклонил эту честь, сказав:

– Избирайте Сократа! Он умеет говорить благоразумные речи, отчего же не суметь ему быть симпозиархом?

– Не знаю, – возразил Сократ, – умею ли я говорить умные речи или нет, но я знаю, что роль симпозиарха не идет мне в присутствии моей учительницы и наставницы Аспазии, мудрость которой известна всем, здесь присутствующим. Я сознаюсь, что обычай требует, чтобы был избран царь празднества, а Аспазия женщина, но я не знаю, какое отношение может иметь пол к роли симпозиарха? Гиппоникос желает, чтобы этот симпозион был единственным в своем роде, поддержим же его в этом желании и изберем в симпозиархи женщину.

В первую минуту все присутствующие, казалось, были немного озадачены, но скоро со всех сторон раздались одобрения.

– Это странно, – улыбнулась Аспазия, – но, может быть, неблагоразумно выбирать в цари празднества человека, не умеющего пить. Что это за вино, которым теперь наполнены наши кубки?

– Это фазосское вино самого лучшего сорта, – отвечал Гиппоникос. Благоухание этого вина принадлежит ему самому, но своей сладостью оно обязано примеси меда, приготовленного с пшеницей, который кладут в бочки.

– Сладкое, благоуханное вино из Фазоса! – вскричала Аспазия. – Ты достойно, чтобы тебя выпили в честь людей, победе которых мы обязаны сегодняшним празднеством! Друзья, осушите ваши кубки в честь увенчанных лаврами содержателя хора и автора «Антигоны»!

Все весело исполнили данное приказание, затем кубки снова были наполнены по приказанию царицы пира.

– Фракс! – позвал Гиппоникос одного из рабов. – Принеси список игр, предназначенных для сегодняшнего празднества и передай его царице.

– Ты найдешь обозначенными на этой дощечке, Аспазия, – продолжал он, – игры и развлечения, которые предстоят вам сегодня в этом доме. Надеюсь, что царице будет угодно для нашего удовольствия выбрать самое лучшее и подходящее и показать нам его словом или знаком, как волшебным жезлом.

– Не прикажешь ли ты подать мне цитру? – спросила Аспазия. – Я, как царица празднества, могу только предложить вам свое искусство в музыке и пении.

Гиппоникос сейчас же приказал рабу подать украшенную драгоценными каменьями цитру из слоновой кости. Прекрасная милезианка взяла ее и запела, аккомпанируя сама себе.

Пропев несколько строк в честь празднества, она передала цитру Сократу, чтобы он ответил ей стихами же, но последний сказал:

– В число обязанностей симпозиарха входит задавание загадок, поэтому я надеюсь, Аспазия, что ты подвергнешь испытанию нашу догадливость. Ты кажешься мне сфинксом, сидящим над пропастью, в которую ты будешь сбрасывать нас всех, если мы не разгадаем твоих загадок. Как завидую я Гиппоникосу, который, по-видимому, лучше нас всех умеет пользоваться жизнью и ее удовольствиями и поэтому, может быть, более всех нас способен разгадать загадки Аспазии.

– Да, это так! – вскричали все гости. – Гиппоникос – это именно такой человек, который может научить нас жить и пользоваться жизнью!

– Если уже наш сегодняшний симпозиарх не может обойтись без мудрых речей, – с улыбкой начал Гиппоникос, – то я благодарю богов за то, что они дали разговору этот, а не другой оборот, так как в этом случае я, действительно, могу вставить свое словечко. Вы, конечно, помните, как я старался привести вас в хорошее состояние духа, говоря, что в Афинах более, чем где-либо можно довести до высшей степени искусство есть и пить, если только захотеть. Люди, родившиеся под нашим благословенным небом, появились на свет для того, чтобы быть счастливыми. Теперь же я хочу доказать вам, что у нас в Греции легко соединить самую приятную жизнь с мудростью, почтением к богам и всевозможным добродетелям, так как эллинские боги требуют всего, чего угодно, только не отречения от радостей жизни. Они не требуют этого даже от меня, хотя я по происхождению жрец и каждый год один раз принимаю участие в Элевсинских мистериях; остальную часть года я постоянно живу в дорогих мне Афинах в свое удовольствие, и ни богам, ни кому бы то ни было не приходит в голову упрекнуть меня в этом. Если бедняга Диопит в храме на горе является моим врагом и говорит обо мне дурно, то не потому, что я люблю хороший стол и красивых женщин, – от чего он и сам не прочь отказаться, когда имеет эту возможность, – а только потому, что наши роды Эвмольпидов и Этеобутадов враждебны один другому. Если Диопит живет затворником, то поступает так лишь по собственному желанию – эллинские боги нисколько об этом не заботятся, и, хотя я держу лучший стол, чем он, тем не менее, я считаю себя не менее благочестивым и приятным богам человеком, чем он. Найдется ли кто-нибудь, кто стал бы утверждать, что я уважаю богов менее, чем кто-либо в Афинах? У моего домашнего очага воздвигнут жертвенник Зевсу, в нише перед дверью стоит Гермес, перед самыми дверями стоит домашняя Геката вместе с Аполлоном для защиты против колдовства и дурного глаза. Нет также недостатка и в надписях на дверях, ставящих дом под защиту богов, рядом с обычной головой Медузы, препятствующей войти в дом всему дурному. Я уже не упоминаю о постоянных возлияниях богам, о жертвах и богатых дарах для увеличения роскоши на празднествах в честь богов. Еще нынче я истратил пять тысяч драхм на хор в трагедии нашего друга Софокла, чтобы устроить этот хор как можно роскошнее. Кто же может сказать, что я человек неблагочестивый и не почитаю богов? Греки народ благочестивый, а я грек, я чту богов, но не боюсь их, так как, хотя в Тартаре есть много разных грешников, испытывающих различные муки, я не помню, чтобы был хоть один в числе их, который страдал бы за то, что наслаждался жизнью. Есть ли там такой? Нет ни одного; итак, повторяю еще раз: я человек благочестивый и мне нечего бояться богов. Я не боюсь ничего на свете, исключая воров и разбойников, которые могли бы похитить у меня мои сокровища, мой жемчуг и мои драгоценные камни, мои персидские, золотом затканные ткани.

Все гости весело засмеялись при последних словах Гиппоникоса, он же продолжал:

– Вы благоразумно строите помещение для государственных сокровищ на самом верху горы, под защитой богини Паллады, но как может кто-нибудь из нас вполне обезопасить свое благоприобретение? Не стану отрицать, что с тех пор, как у меня работает шесть тысяч рабов в моих серебряных копях, и мое имущество с каждым днем увеличивается, я становлюсь все боязливее…

– Будь спокоен, Гиппоникос, – сказал Перикл, – я выпрошу для тебя у народа позволения построить собственную сокровищницу на Акрополе. Ты заслужил это, если ни чем-то другим, то твоей сегодняшней речью.