Чтение онлайн

Во время пребывания Джимми Финна в своей должности он не был привередлив или излишне разборчив, он был величественно и великодушно демократичен – и спал на дубильном дворе, вместе с собаками. Мой отец как-то пытался его перевоспитать, но не преуспел. Мой отец не был профессиональным реформатором. Реформаторский дух в нем был порывист и хаотичен. Он вспыхивал лишь временами, со значительными промежутками. Однажды он пытался перевоспитать индейца Джо. Эта затея тоже провалилась. Она провалилась, и мы, мальчишки, были рады, ибо пьяный индеец Джо был нам интересен и был для нас благодеянием, в то время как трезвый индеец Джо являл собой безотрадное зрелище. Мы наблюдали за экспериментами моего отца с изрядной долей беспокойства, но все вышло хорошо и мы были удовлетворены. Индеец Джо стал напиваться чаще, чем прежде, и бывал нестерпимо интересным.

Кажется, в «Томе Сойере» я насмерть уморил индейца Джо голодом в пещере. Но это было сделано ради того, чтобы соответствовать запросам романтической литературы. Я не могу сейчас припомнить, умер ли он в пещере или вне ее, но хорошо помню, что новость о его смерти достигла меня в самое неподходящее время – во время отхода ко сну летней ночью, когда чудовищная буря, с громом, молниями и проливным дождем, превратившим улицы и переулки в речки, побудила меня раскаяться и принять решение вести лучшую жизнь. Мне до сих пор помнятся те ужасные раскаты грома, и белые вспышки молний, и неистово хлещущие по окнам струи дождя. Из преподанных мне уроков я прекрасно знал, что именно навлекло этот необузданный разгул стихии – сатана пришел забрать индейца Джо. По поводу этого у меня не было и тени сомнения. Было только правильно, когда такого человека, как индеец Джо, призывают в преисподнюю, и я бы счел странным и необъяснимым, если бы сатана явился за ним менее впечатляющим образом. С каждой вспышкой молнии я съеживался и сжимался в размерах в смертельном ужасе, а в следующих за ними промежутках, заполненных черной тьмой, изливал сожаления о своей заблудшей душе и свои мольбы дать мне еще один шанс – все это с энергией, чувством и искренностью, совершенно чуждыми моей натуре.

Но утром я увидел, что тревога была ложной, и принял решение продолжать дела по-старому и ждать следующего напоминания.

Аксиома гласит: «История повторяется». Пару недель назад племянник моей жены Эдвард Лумис обедал у нас со своей женой, моей племянницей Джулией Лэнгдон. Он вице-президент Делавэрской и Лакаваннской железной дороги. По делам службы он раньше часто наезжал в Эльмиру, штат Нью-Йорк, нужды сватовства приводили его туда еще чаще, и, таким образом, с течением времени он познакомился с порядочным количеством жителей того города. За обедом он упомянул обстоятельство, которое мигом перенесло меня назад лет на шестьдесят, в ту маленькую спальню, в ту ненастную ночь, и напомнило мне, каким похвальным было мое поведение в течение всей той ночи и каким лишенным даже крапинки морали было оно в течение всего тогдашнего периода. Так вот, он рассказал, что некий мистер Бакли был псаломщиком или кем-то там еще в епископальной церкви в Эльмире, много лет умело заведовал всеми мирскими делами церкви и был уважаем всей конгрегацией как опора, счастливый дар и бесценное сокровище. У него была пара недостатков – не крупных недостатков, но они казались крупными на фоне его глубоко религиозной природы: он изрядно пил и мог превзойти в сквернословии тормозного кондуктора. Началось движение, дабы убедить его отбросить эти грехи. Он проконсультировался с приятелем, который занимал такую же должность, как и он, только в другой епископальной церкви, и чьи недостатки были слепком с его собственных и так же возбуждали сожаление в конгрегации, и они решили совместно от них избавляться, но не оптом, а поштучно. Они взяли зарок не пить спиртного и стали ждать результатов. В течение девяти дней результаты были совершенно удовлетворительны, и друзья получили множество комплиментов и поздравлений. Затем в новогодний сочельник они отправляли свою службу на каком-то празднике в полутора милях от города, как раз у границы штата Нью-Йорк. Дело происходило в баре постоялого двора, и поначалу в тот вечер все шло у них хорошо. Но наконец празднование приняло у жителей той деревни обременительный характер. Была ночь, стоял жгучий мороз, и многочисленные горячие пунши, которые там циркулировали, начали мало-помалу оказывать мощное воздействие на новообращенных противников пития. Наконец приятель Бакли заметил:

– Бакли, а тебе не приходит в голову, что мы находимся вне нашей епархии?

Это положило конец реформе номер один. Тогда они попытали счастья с реформой номер два. Некоторое время дело ладилось, и они приняли много аплодисментов. Теперь я подхожу к инциденту, который переносит меня на шестьдесят лет в прошлое, как я уже упомянул некоторое время назад.

Однажды утром этот мой племянник Лумис повстречал Бакли на улице и сказал:

– Вы доблестно боретесь против своих недостатков. Мне известно, что вы потерпели неудачу с номером первым, но мне также известно, что с номером вторым вам везет больше.

– Да, – ответил Бакли, – с номером вторым пока все в порядке, и мы полны надежды.

Лумис сказал:

– Бакли, конечно, у вас есть свои трудности, как у всех людей, но они никогда не проявляются внешне. Я никогда не видел, чтобы вы пребывали в унынии. Вы действительно всегда бодры? В самом деле всегда бодры?

– Ну, нет, – ответил тот, – нет, я не могу сказать, что всегда бодр. Ну, вы знаете, как иногда бывает: вы просыпаетесь среди ночи, и весь мир погружен во мрак, и чувствуешь, что есть бури и землетрясения, и всяческие катастрофы нависают в воздухе, и вас прошибает холодный пот. И когда со мной такое случается, я понимаю, как я греховен, и все это проникает прямиком в сердце и сжимает его, и на меня нападает такой ужас! Его не описать, этот ужас, который наваливается и сотрясает меня. И я выскальзываю из постели, бросаюсь на колени и молюсь, молюсь, молюсь и обещаю, что буду хорошим, если мне только дастся еще один шанс. А затем, понимаете, поутру солнце светит так славно, и птицы поют, и весь мир так прекрасен, и… прокляни меня Бог, я оживаю!

А сейчас я процитирую короткий абзац из того письма, что получил от мистера Тонкрея. Он пишет:

Я не помню Алека Тонкрея, но знал тех, других людей так же хорошо, как знал городских пьяниц. Я прекрасно помню школу Доусона. Если бы я хотел ее описать, то мог бы избавить себя от этого труда, приведя здесь ее описание со страниц «Тома Сойера». Я помню манящие и усыпляющие летние звуки, которые влетали через открытые окна с того отдаленного мальчишечьего рая, Кардиф-хилла (Холлидей-хилла), и смешивались с бормотанием учеников, делая их по контрасту еще более тоскливыми. Я помню Энди Фукуа, самого старшего ученика – двадцатипятилетнего мужчину. Я помню самого младшего ученика, Нэнни Оусли, семилетнего ребенка. Я помню Джорджа Робардса, восемнадцати или двадцати лет, единственного ученика, который изучал латынь. Я помню – в некоторых случаях живо, в других смутно – остальных двадцать пять мальчиков и девочек. Я очень хорошо помню мистера Доусона. Я помню его сына Теодора, который был самым лучшим учеником. В сущности, он был чрезмерно хорош, вызывающе хорош, оскорбительно хорош, хорош до омерзения, и у него были выпученные глаза – я бы его утопил, представься мне такая возможность. В той школе мы все были на равных, и, насколько я помню, греху зависти не было места в наших сердцах, кроме как в случае с Арчем Фукуа – братом того, другого. Конечно же, все мы ходили босыми в летнее время. Арч Фукуа был примерно моего возраста – лет десяти или одиннадцати. Зимой мы могли его терпеть, потому что тогда он носил обувь и великий дар был спрятан от наших взоров, так что мы могли о нем забыть, но в летнее время он был для нас источником озлобления. Он был объектом нашей зависти, потому что мог сгибать пополам большой палец на ноге, а потом разгибать его, и вы за тридцать ярдов слышали этот щелчок. Не было второго такого мальчика в школе, который мог бы приблизиться к этому подвигу. У него не было соперника в смысле физических качеств – кроме как в лице Теодора Эдди, который умел, как лошадь, шевелить ушами. Но он не был соперником в подлинном смысле, потому что шевелил ушами бесшумно, так что все преимущество было на стороне Арча Фукуа.

Я еще не покончил со школой Доусона, вернусь к ней в следующей главе.

Я рассказываю о временах шестидесятилетней и более давности. Я помню имена некоторых однокашников и судорожными стараниями даже выхватываю из тумана их лица; они предстают на какое-то мгновение – достаточное лишь для того, чтобы их узнать, затем растворяются. Я мельком вижу Джорджа Робардса, изучавшего латынь, – стройного, бледного, прилежного, склонившегося над книгой и поглощенного ею, при этом его длинные прямые черные волосы свисают по бокам лица, ниже подбородка, как пара занавесок. Я вижу, как он вскидывает голову и взмахом закидывает одну занавеску назад – как бы для того, чтобы не мешала, а на самом деле, чтобы порисоваться. В те времена среди мальчишек ценилось иметь волосы такого мягкого типа, чтобы их можно было вот так отбросить назад. Джордж Робардс был предметом всеобщей зависти, ибо не было ни у кого из нас волос, пригодных для такой демонстрации, кроме, пожалуй, золотистых локонов Уилла Боуэна и Джона Робардса. Мои волосы являли собой густую массу коротких кудрей, и такие же были у моего брата Генри. Мы пускались на всякие ухищрения, чтобы заставить эти стружки распрямиться, так чтобы их можно было бы взмахом отбросить назад, но нам это никогда не удавалось. Иногда, намочив головы, а затем расчесав волосы вниз, плотно прижимая их и распластав по черепу, нам удавалось распрямить на некоторое время свои шевелюры, и это доставляло нам моменты радости, но как только мы пытались ими взмахнуть, все это опять завивалось в кудри, и наше счастье улетало.

Джордж был прекрасным молодым парнем во всех отношениях. Он и Мэри Мосс были возлюбленными и поклялись в вечной верности еще в те времена, когда были детьми. Но вдруг в городишко приехал и поселился мистер Лейкенан, который сразу занял важное положение в маленьком городке и сохранил его. У него была достойная репутация адвоката. Он был образован, воспитан, серьезен до аскетизма, полон достоинства в разговоре и манерах. Он был довольно старый холостяк – а староватость холостяков ценилась в то время. Он был человек перспективный и рассматривался общиной с изрядным благоговением, а в качестве добычи котировался по самому высокому курсу. Мэри Мосс, цветущее и прекрасное существо, привлекла его благосклонное внимание. Он осадил эту крепость и победил. Все говорили, что она приняла его предложение, чтобы угодить родителям. Они поженились. И все опять же говорили, что он самостоятельно продолжает ее школьное обучение, намереваясь образовать ее в соответствии с принятым стандартом и сделать для себя подобающим компаньоном. Возможно, так оно и было. Возможно, нет. Но это было интересно, что является главным необходимым условием в такой деревне. Джордж уехал вскоре в какой-то отдаленный регион и там умер – от разбитого сердца, как все говорили. Возможно, так оно и было на самом деле, потому что у него имелось достаточное основание. Ему было бы нелегко найти другую такую Мэри Мосс.

Как давно произошла эта маленькая трагедия! Никто, кроме седоголовых старцев, сейчас уже о ней не знает. Лейкенан много лет как умер, но Мэри до сих пор жива и по-прежнему красива, хотя и имеет внуков. Я видел ее и одну из ее замужних дочерей, когда выезжал в Миссури четыре года назад, чтобы принять звание почетного доктора права от Миссурийского университета.

Джон Робардс – младший брат Джорджа. Это был крошечный паренек с шелковистыми золотыми занавесями по сторонам лица, которые свисали до плеч и ниже и тоже могли восхитительно откидываться назад. Когда ему было двенадцать лет, он вместе с отцом пересек американские равнины во время «золотой лихорадки» 1849 года, и я помню отъезд этой кавалькады, когда она спешила на запад. Мы все были там, смотрели и завидовали. И я до сих пор вижу перед собой того гордого маленького паренька с развевающимися длинными локонами, важно уносившегося на огромной лошади. Когда он вернулся два года спустя в невообразимой славе, мы все были там, глазея и завидуя, потому что он путешествовал! Никто из нас никогда не бывал хотя бы за сорок миль от дома. Он же пересек континент. Он был на золотых приисках, в той сказочной стране нашего воображения. И он совершил нечто более чудесное. Он плавал на кораблях – на кораблях по настоящему океану, на кораблях по трем настоящим океанам. Ибо он проплыл по Тихому океану, прошел вокруг мыса Горн, среди айсбергов, метелей и неистовых ледяных штормов, и, обогнув мыс, поплыл дальше, на север, через разъяренные экваториальные воды – и на его коричневом от загара лице были доказательства пережитых им приключений. Мы бы продали наши души дьяволу за право поменяться с ним местами.