Чтение онлайн

План дома был прост и традиционен. Вдоль второго этажа, где находилось большинство спален, во всю длину фасада тянулся коридор. В южном конце была спальня хозяина с двумя большими окнами, из которых открывался вид на башню Винчестерского собора вдали. Меньшая дверь вела в маленькую гардеробную.

В общий коридор смотрели четыре одинаковых широких окна. Шнуры и кольца для портьер убрали, но витиеватые лепные пальметки сохранились. Здесь вот должны были висеть плотные портьеры, способные дать укрытие тому, кто пожелал бы ускользнуть от посторонних глаз. Далглиш не без интереса отметил, что одно из окон приходится как раз против главной спальни. За время, пока они покидали Колбрук — Крофт и Глат подвозил его ка станцию в Винчестер, у Далглиша сложилась некая система.

Следующей задачею было отыскать Маргерит Годар, если только она еще жива. На это ушла целая неделя изнурительных поисков, утомительного хождения из гостиницы в гостиницу вдоль южного побережья. Почти везде его расспросы вызывали раздражение и враждебность. Всплывала обычная история: дама преклонных лет становилась все требовательней, надменней и эксцентричней, а здоровье ее и средства таяли, она оказывалась нежеланной обузой равно для хозяев и постояльцев. Гостиницы все были скромные, частью прямо-таки дрянные. Что же приключилось, задавал он себе вопрос, с состоянием Годаров? От хозяйки в последней гостинице он узнал, что мисс Годар была больна, уж очень разболелась, и вот шесть месяцев как ее забрали в ближайшую муниципальную больницу. Там он ее и нашел.

Дежурная медсестра оказалась на удивление юной — худенькая черноволосая девочка с усталостью на лице и вниманием в глазах.

— Мисс Годар очень больна. Мы поместили ее в одну из боковых палат. Вы родственник? Если так, то первый, кто удосужился прийти, и хорошо еще, что успели вовремя. Когда она в бреду, то вроде бы ждет, что явится капитан Брайз — Лэси. Это, случаем, не вы?

— Капитан Брайз — Лэси являться не будет. И я ие родственник. Мы с нею даже незнакомы. Но мне хотелось бы навестить ее, если она не совсем плоха и согласна со мною повидаться. Будьте любезны, передайте ей эту записку.

Нельзя же быть навязчивым с беззащитной умирающей женщиной. За нею оставалось право на отказ, и

Далглиш опасался, что она не согласится принять его. Секунду подумав, он написал три слова на страничке своей записной книжки, подписался, вырвал эту страничку, сложил и вручил медсестре.

Она вернулась очень скоро.

— Мисс Годар хочет вас видеть. Она, понятно, совсем старая и больная, но голова у нее сейчас совершенно ясная. Только вы ее не утомляйте.

— Постараюсь не задерживаться.

— Не беспокойтесь, — рассмеялась девушка, — она вмиг выгонит вас вон, если ей надоест. Капеллан и библиотекарь из Красного Креста натерпелись от нее. Третья дверь слева. Табуретка под койкой, если захотите сесть. Мы даем звонок, когда кончаются часы для посещений.

Она деловито удалилась, предоставив ему самостоятельно найти палату. В коридоре было тихо, в дальнем конце сквозь открытую дверь виднелась большая палата со строгими рядами коек под одинаковыми бледно — голубыми покрывалами; на тумбочках ярко пестрят цветы, нагруженные посетители пробираются парами к каждой кровати. Доносились приглушенные звуки приветствий, тихий говор. Но боковые палаты никто не навещал. Здесь в тиши асептического коридора на Далглиша пахнуло смертью.

В женщине, находившейся в третьей палате слева, мало что осталось человеческого. Голова приподнята подложенными подушками, а сама лежит навытяжку, длинные руки поверх покрывала похожи па палки. Скелет, покрытый тонкою прослойкой плоти, прозрачная желтизна которой делает видимыми сухожилия и вены, словно на анатомическом муляже. Почти совсем лысый высокий череп выступает из остатков волос, хрупкий и ранимый, как у ребенка. Только в глазах сохранилась жизнь, пылающая в глубоких глазницах с животной напористостью. Но когда мисс Годар заговорила, голос был четким и ровным, будившим, невзирая на ее внешний вид, догадки о величавой молодости.

Она посмотрела в записку и вслух прочла три слова:

— «Это сделал мальчик». Да, вы правы, четырехлетний Губерт Боксдейл убил своего деда. Вы подписались: Адам Далглиш. Ни один Далглиш не имел отношения к этому делу.

— Я следователь столичной полиции. Но сюда пришел не по служебным обязанностям. Об этом деле я услыхал несколько лет назад от одного своего близкого друга. Возникло естественное любопытство узнать правду. И у меня сложилась версия.

— А теперь вы, вроде как тот Обри Глат, хотите написать книгу?

— Нет, я никому не стану рассказывать. Обещаю вам.

— Спасибо, — иронически прозвучали ее слова. — Я при смерти, мистер Далглиш. Говорю это не ради того, чтоб вызвать ваше сочувствие, которое будет неуместно с вашей стороны и которого я не ищу и пе желаю, а для того, чтобы объяснить, почему ныне мне все равно, что вы станете рассказывать или делать. Но и у меня естественное любопытство. Хитрая ваша записка не могла не пробудить его. Хотелось бы знать, как вы достигли истины.

Далглиш выдвинул из-под койки табуретку для посетителей и сел рядом с постелью. Мисс Годар глядела мимо него. Руки скелета, по — прежнему державшие записку, не шевельнулись.

— Перечли всех в Колбрук — Крофте, кто мог бы убить Огастеса, лишь не приняли во внимание маленького мальчика. А он был сообразителен, разговорчив и одинок. Почти наверняка его предоставили самому себе. Няня не поехала с семьею в Колбрук — Крофт, а тамошней прислуге хватало рождественских хлопот и ухода за слабенькими девочками — близнецами. Мальчик проводил время в основном с дедом и его новой женой. Она тоже была одинока, ею гнушались. Куда она ни пойдет, чем ни займется, он всегда при ней. И, можно предположить, видел, как она готовит себе мышьяковое умывание, поэтому спросил по — детски, зачем оно, и услышал в ответ: «Чтобы я была молодая и красивая». Он любил своего деда, но не мог не понимать, что тот ни молод, ни красив. Допустим, мальчик просыпается под вечер того дня, перекормленный, возбужденный рождественскими празднествами. Допустим, идет в комнату Аллегры Боксдейл в поисках уюта «общества и видит миску и мышьяковую микстуру, стоящие рядом на умывальнике. Допустим, решает: вот случай чем-то помочь деду.

С кровати раздался спокойный голос:

— И допустим, что некто стоит незамеченным в дверях н наблюдает.

— Значит, вы были за портьерой напротив и все видели в открытую дверь?

— Именно так. Он встал коленками иа стул, неловко держа в руках чашку с ядом, и бесконечно заботливо по — лил дедушкину кашу. Я наблюдала, как он снова покрыл салфеткой миску, слез со стула, поставил его тщательнейшим образом на прежнее место, вышел в коридор и прошагал в детскую. Через три секунды Аллегра появилась из ванной и — я видела это — понесла кашу моему деду. Еще через секунду я вошла в его спальню. Чашка с ядом была тяжеловата для ручонок Губерта, и я заметила лужицу, пролитую на полированную полочку умывальника. Я вытерла ее своим носовым платком. Потом плеснула воды из кувшина в чашку яда, чтобы восстановить уровень жидкости. Это заняло секунду — другую, и я смогла присоединиться в гардеробной к Аллегре и моему деду, чтобы сидеть рядом с ним, пока он ест кашу.

Без сожаления и раскаяния наблюдала я, как он умирал. Их обоих я, пожалуй, равно ненавидела. Дед, обожавший, ласкавший и баловавший меня в дни моего детства, преобразился в мерзкого развратника, на старости лет не отпускавшего рук от своей женщины даже при мне. Он отверг свою семью, поставил под угрозу мою помолвку, сделал нашу фамилию объектом насмешек в округе, и все ради женщины, которую моя бабушка не взяла бы даже в горничные. Я желала смерти им обоим. И оба они были близки к смерти. И вершилось это не моими руками. Я хотела обмануть себя, будто я тут ни при чем.