Чтение онлайн

И зарядил револьвер.

Чувствуя неминуемость смерти, в исступлении, не понимая даже значения слов, стал я говорить,-- горячо, вдохновенно...

– - Я бедный рабочий... большевик по убеждению.

Говорил, что готов проливать свою кровь за торжество коммунизма, что у меня с большевиками общие цели и общие враги...

80

Страстность моих слов и часто перерывающиеся от всхлипывания голос, по-видимому, смягчили грозного коменданта. Он согласился нам подарить "временно" жизнь -- отправить для дальнейшего следствия на станцию Мироновка. И ядовито заметил:

– - Я собственно вашему брату еврею мало доверяю,-- слишком вас много среди нас.

Конвой наш был увеличен еще на два солдата. И нас повели по направлению к Мироновке. По дороге нас встретил офицер, которого солдаты называли помощником комиссара. Узнав от конвойных, куда нас ведут и зачем, он сказал, что считает лишним и несвоевременным с нами считаться.

– - Я их сейчас здесь застрелю.

Но, к нашему счастью, револьвер оказался в неисправности, и поэтому приказал нас вести дальше, до следующего удобного случая. Он последовал за нами.

Через некоторое время появилась навстречу кавалерия в большом количестве и с несколькими автоматическими ружьями.

Политком велел кавалеристам остановиться.

– - Приготовьте винтовки, сейчас надо расстрелять этих контрреволюционеров

Несколько солдат слезло с лошадей. Зарядили винтовки. Нас поставили в ряд, чтобы было удобнее расстреливать. Стоя в ряду перед лицом смерти, один из нас, Констан-тиновский, лишился ума и стал истерически громко смеяться. Другой из приговоренных, Подольский, почему-то глубоко засунул руки в карманы и не в состоянии был их высвободить: или в нем погасло сознание, так как на приказание политкома вынуть из кармана руки, Подольский остался неподвижен и бессмысленно глядел перед собою вдаль. Эго "неисполненное приказание" привело политкома в такое бешенство, что, обнажив шашку, он ударил его несколько раз по голове так сильно, что разбил ему череп... и мозги вывалились наружу.

Подольский упал.

Моя смерть была неотвратима.

И я, уже коснеющим языком, с последними искрами потухшего сознания, снова принялся быстро, быстро говорить. Я говорил о моей преданности большевикам и борьбе рабочего класса за свое освобождение.

Мои слова были бессвязны.

Но в них была искренность уходящего из жизни.

В мою пользу сказал один из конвоиров:

– - Этот жид сам явился.

Политком разрешил мне отойти в сторону.

81

Я отошел.

Около меня очутился и единственный не еврей, бывший в нашей группе обреченных.

Раздалась дробь винтовок.

Упали мои товарищи по несчастью.

Нас обоих, оставшихся в живых, повезли дальше по направлению к Мироновке. Припоминаю, что с убитых была снята одежда и обувь. По дороге я и мой товарищ были обысканы нашими же конвоирами, у меня отобрали 20 рублей. Нас ввели, после целого ряда встреч и неизбежных угроз, на мироновскую телеграфную станцию, где находилась какая-то канцелярия. Здесь нас стал допрашивать политком пятого полка, молодой человек лет двадцати. Он начал свой допрос с того, что поставил меня и товарища к стене.

И стал в нас целиться из револьвера.

Но источник слов моих был, по-видимому, неиссякаем. Я с несвойственною мне горячностью стал почти что не просить, а спорить, требовать. Я стал требовать суда и следствия.

– - Ибо мне смерть не страшна, говорил я, а ужасает то, что погибаю от рук своих же идейных товарищей, что умираю позорной смертью врага революции... а мне дороже жизни имя честного революционера, которое сохраню в глазах моих товарищей.

Слова мои подействовали на политкома. Он спросил меня:

– - Вы еврей.

Я ответил:

– - Я не еврей, а солдат армии труда и революции.

Это мое заявление окончательно расположило политкома в мою пользу. После минутного совещания со своими приближенными, политком объявил мне:

– - Вы оправданы и можете идти.

Я просил политкома выдать в том удостоверение, что бы я мог оградить себя от могущих быть неприятностей. Политком сначала отказался, так как не имел печати, а потом выдал мне записку карандашом:

"Солидарен с советской властью".

Первый же патруль меня задержал, не придав значения записке. Я вернулся к политкому, и он выдал удостоверение по форме.

Я вторично пустился в путь.

Встречный патруль меня остановил и, когда я предъявил свое удостоверение, один из солдат спросил меня:

Какой национальности.

Я ответил столь счастливой для меня фразой;

– - Я солдат армии труда и революции.

82

Солдат на это сказал:

– - Я сам интернационалист, однако интересно, не еврей ли вы.

Я ответил:

– - Для интернационалиста вопрос о принадлежности к нации немыслим.

Солдат, махнув рукой, как бы желая отвязаться от чего-то неприятного, отпустил меня...

"Успокоение"

...3-го марта погром в Россаве окончился...

Солдаты покинули деревню, poccaвскиe евреи стали собирать убитых и хоронить в братской могиле. Так закончила маленькая деревня свою длинную историю грабежей, жестокостей и убийств. Через две недели, когда пробрались сюда люди от комитета помощи, оставалась еще неприкосновенной декоративная, так сказать, сторона бесконечно большого несчастья: поломанные двери, окна, обломки дерева, стекла... всякого рода испорченные товары...

...и кровь, еще несмытая, человеческая кровь -- в пустых домах, в открытых магазинах, на улице...

Никому и в голову не приходит убирать, подметать и чистить, -- до того каждый еще объят ужасом несчастья, до того еще сильна овладевшая всеми апатия...

...и отчаяние...

VII

Уманьская резня

Умань -- уездный город киевской губернии с населением в 60-65 тысяч человек. Из них приблизительно, в средних цифрах, евреев 35-40 тысяч, украинцев и русских тысяч 20 и поляков около 3 тысяч. Евреи составляют подавляющее большинство в городе, занимая центральные улицы и весь охватывающий их район, кроме некоторых уличек, где живет зажиточное польское население, украинско-русское чиновничество и вообще местная, так называемая, христианская аристократия. Предместья заселены в подавляющем большинстве мещанами. Еврейское население занимается главным образом мелкими ремеслами и торговлей. Довольно велик был процент вольных профессий: врачей, юристов, акушерок, фельдшеров, маклеров по торговле хлебом, а также процент людей тяжелого труда: ломовиков, носильщиков, водовозов, пильщиков, чернорабочих. Громаднейшая часть еврейского населена жила в бедности и нужде, за исключением десятка бога-

83

 

чей и сотен состоятельных. Взаимное отношение между евреями и другими частями населения никогда по существу не были хорошими, особенно начиная с 1902-1903 года, начала гонений на евреев за их "революционность" и событий октября 1905 года, когда чернью, при сочувствии христианского чиновничества и духовенства, был устроен погром с 3 жертвами.

Потом были годы "худого" мира.

Революция 1917 года вначале содействовала улучшению отношений, но уже в дни власти Директории, отношение к евреям было полно ненависти и желания мстить. Власть обвиняла их в том, что они сплошь большевики. Гайдамаки издевались на улицах над евреями, избивали их, грабили, при полной безнаказанности. Были и случаи убийств. Одного еврея схватили на улице и за казармами замучили насмерть, сломав руки и ноги, и кинули голову в помойную яму.