Чтение онлайн

Его мать вовсю расхваливала достоинства этой девушки, такой серьезной, такой спокойной, правда, немного тощей, но с возрастом это пройдет. Мадам де Карноэ даже с умилением вспомнила, как когда-то танцевала с дедом Терезы. У этих Укелье был очень симпатичный дом рядом с Пудр-д'Ор. Отец был членом «Клуба Додо». «Безупречная семья, а маленькая Тереза — самая миловидная из пяти сестер Укелье». В конце концов Лоик осознал, что капкан вот-вот захлопнется. Он умел мастерски выскальзывать из таких ситуаций, и не раз делал это, но на этот раз у него не возникло никакого желания противиться. Он испытывал горькое удовольствие быть пойманной жертвой. В тридцать три года он казался себе настолько старым, насколько ненормально инфантильным он был несколько месяцев назад. Бурный, быстротечный роман с Лорой навсегда избавил его от избыточных мечтаний: она не захотела его, а раз так, то он не будет препятствовать, он согласен на этот брак. Так бывает, когда перестают любить себя, потому что их не любят. В любом случае он пойдет на этот шаг, таков порядок, а соблюдение порядка в таком маленьком, замкнутом обществе гораздо важнее, чем в любом другом. Здесь надо уважать традиции, а кто пренебрегает ими, получает нелегкую жизнь. Пьяный бродяга, который днем и ночью безумствует возле пивнушки Тамарена, был ярким тому примером. Этот омерзительный пропойца, который выставлял на показ свои зловонные раны, декламировал Шекспира и цеплялся к прохожим, был не кто иной, как Гаэтан Шейлад, дальний родственник Лоика и позор семьи; хотя они выделяли ему содержание, но узнавать его на обочине дороги отказывались. А ведь было время, когда Гаэтан Шейлад был человеком образованным, богатым, почтенным мужем и отцом семейства, пока его не укусила какая-то муха, и тогда он взбунтовался. Он послал псу под хвост жену, детей, работу и стал влачить жалкое существование, его отвергли не только люди его круга, посчитав чокнутым, его презирали метисы, которые мысли не допускали, что белые могут вести себя таким образом. Лоик часто задумывался о дяде Гаэтане, которого в детстве побаивался, как будто это опасное состояние угрожало ему самому. Этот вызывающий отказ от всего и от всех, эта низменная свобода могли привлекать и кружить голову, от этого надо было держаться подальше. А сейчас он чувствовал себя заблудившейся пешкой, которой надо пристроиться к своей паре. Именно так здесь и говорили: «Я пристроиласвоего старшего… я пристроила свою дочь…» И поскольку ему все равно придется жениться, то какая разница. Пусть будет Тереза Укелье со своими землями, со своими планами. Тем более что ее не надо завоевывать, она сама все устроила.

Она не заставила просить себя дважды. До сих пор Лоик удивляется тому, с какой скоростью он оказался сначала женихом, потом мужем, а потом — в новом доме — главой семейства с четырьмя детьми, и все это меньше чем за семь лет. В общем, пристроенным.Больше чем пристроенным — закованным, навсегда закрепленным во главе многочисленной семьи, но по-прежнему таким же одиноким. У него была жена, которая с годами становилась все несноснее, и дети — они не стремились к общению с ним, да и вообще пошли не в него. Что до братьев и сестер, то он едва поддерживал отношения с ними. Старшую сестру Бенедикту он едва помнил: она утонула, когда ему было пять лет. Его брат Эрван был женат, жил в Родезии и держал там ферму, а когда он как-то приехал на Маврикий со своей семьей, Лоик с трудом узнал его: перед ним предстал жирный крестьянин в шортах, который целый день играл в волейбол со своей дылдой-женой и верзилами-детьми. Его сестра Эда затерялась где-то во Франции, она управляла обителью доминиканок, и они не виделись уже много лет. С двойняшками Шарлоттой и Эрве общение было еще сложнее. Эти двое жили в другом мире, за границами нормального. Шарлотта, старая озаренная дева, жила в своем бунгало в Риамбеле, с неугасимой верой ожидая возвращения какого-то непонятного или ею же придуманного жениха. Необъятно жирная, увядшая и трогательно-нежная, с копной волос, разделенных на прямой пробор, прилизанных на висках и собранных на затылке в огромный пучок, с прозрачной кожей, горбатым носом, бесцветными бровями настоящей блондинки и совсем светлыми коровьими ресницами. Ее старомодная одежда, вся с рукавами фонариком, кружевными воротничками и длинными юбками, делала из нее странную персону, заброшенную из прошлого столетия в наше. Это создание изъяснялось голосом и жестами маленькой девочки. Она хлопала в ладоши и пыталась подпрыгивать на носочках, когда была довольна. Ее окружение пользовалось ее гостеприимством, а над ее набожностью и наивностью часто насмехались.

Подруга обучила Шарлотту общаться с потусторонним миром посредством столоверчения, и та уже несколько лет занималась этим. Она стала медиумом. Удивительно, но она часто предсказывала события, которые потом происходили на самом деле. «Слушай, — говорила она, поднимая палец, — кто-то, кого мы хорошо знаем, сейчас умирает». И через несколько часов действительно приходило письменное уведомление. Она помогала находить потерянные вещи, заблудившихся людей и, несмотря на крошечные куриные мозги, с редкой психологической тонкостью на расстоянии чувствовала состояние человеческой души. «Эда сейчас слишком нервничает», — говорила она о своей верующей сестре. Однажды она позвонила Вивьяну и просила его не волноваться на экзамене, который будет послезавтра, ему достанется вопрос, который он прекрасно знает. Именно так и произошло.

На островах часто рождаются существа, одаренные дальним ментальным зрением и даже физическим. Мадам де Карноэ прекрасно помнила, что в детстве ее дед рассказывал про метиса из Порт-Луи, который с 1810 года жил на возвышающейся над городом Сигнальной горе. Этот старик по имени Феялфей обладал способностью видеть на море корабли с расстояния трехсот, а то и четырехсот миль; это никак нельзя было объяснить хорошей видимостью. Свои наблюдения он проводил по вечерам. Пристально глядя на горизонт с горы, он видел корабли невооруженным глазом, правда, в перевернутом виде. Дар старого Феялфея не был оценен по достоинству, ему не доверяли и насмехались над ним. Когда корабли английского флота собрались у Родригеса, намереваясь атаковать Французский остров, Феялфей примчался к губернатору Декаену и сообщил о том, что увидел вдалеке, и о том, что произойдет. Вместо благодарности губернатор засадил его за решетку как паникера и провокатора, и тот просидел в тюрьме до тех пор, пока английская эскадра не стала видна всем. Феялфей, как рассказывал дедушка, был не прочь обучать своему искусству кого-нибудь на Бурбоне или в Европе, но так и не смог применить там свою удивительную способность. Тогда он вернулся на свою Сигнальную гору, и до самой смерти его видели верхом на муле на улицах Порт-Луи. Старый креол докладывал коменданту порта обо всех кораблях, попадавших в его поле зрения, и сведения эти почти всегда были точными.

А была ли наделена даром ясновидения та, которую называли «бедной Шарлоттой»? Обладала ли она реальной способностью вызывать тени? Во всяком случае, многие из тех, кто говорил о ней с состраданием, крутя пальцем у виска, были далеко не единственными, кто приходил и спрашивал о загадках будущего.

Эрве, ее брат-близнец, остался таким же плачевно инфантильным, как и его сестра, на которую он сильно походил, являясь при этом ее полной противоположностью. Настолько же тощий, насколько она была жирной, те же круглые глаза и та же бесцветность альбиноса, с той лишь разницей, что ненормальное изобилие волос у Шарлотты у него превратилось в жалкую шевелюру, видимость пуха, что-то вроде бледной плесени, которая расползалась по коже черепа и придавала ему в пятьдесят прожитых лет вид вечного младенца. Видеть их вместе было равносильно кошмару: у них были одинаковые голоса, одинаковые жесты и та же простодушная приветливость. Но если одна осталась старой девой, то другого, за неимением лучшего, пристроилина службу к Богу. После семинарии он был назначен кюре в маленькую деревушку на Реюньоне, откуда напоминал о своем существовании только новогодними письмами с одинаковыми наилучшими пожеланиями.

Мадам де Карноэ-мать никогда не жаловалась, но изнемогала от этой странной ноши, от этого двойного генного извращения, которое являли собой эти два невозможных создания, ею рожденные и так отличающиеся от нее, от мужа и от других их детей. Как она дрожала три года спустя, когда забеременела Лоиком, и совсем потеряла покой, когда в сорок лет родила Ива. То, что он был нежеланным, это мягко сказано. Рождение Ива она называла «случайностью», но именно он и стал ее любимцем и отцом Бени.

С этим младшим братом у Лоика было больше всего родства. Но к нему он испытывал двоякое чувство восхищения и ревности одновременно. Исключительная красота Ива, его изящество, изобретательность, его поразительная дерзость и в особенности особая любовь матери к этому последнему ребенку вызвали у Лоика откровенную ненависть. Он посылал эту «случайность» ко всем чертям и в то же время, очарованный необузданностью Ива, его затеями и яркой независимостью его натуры, не мог без него обойтись.

Ив был проблемным ребенком в семье, более проблемным, чем тронутые двойняшки. Ему было десять лет, когда умер отец, мать ни в чем не могла ему отказать, и он рос в высшей степени избалованным.

Ив терпеть не мог семейные сборища и чопорное общество франкомаврикийцев. И в то же время из всей семьи он был единственным самым настоящим бретонцем, упрямым, с непредсказуемыми настроениями, со страстным влечением к морю. Сколько раз в детстве его спасали, когда он уплывал в море на лодках собственного изготовления? Франсуаза де Карноэ ненавидела море из-за своей утонувшей двадцатилетней дочери и приходила в отчаяние, видя, как Ив очарован лагуной с ее коварными течениями. По-настоящему счастлив он был только на пироге, занимаясь своими лесками и крючками. Его мало интересовали погода, время и жизнь его семьи. Появляясь иногда под варангом «Гермионы», он являл собой необычное зрелище: босоногий, загорелый, как малабарец, с волосами, покрытыми коркой соли, одетый в выцветшие лохмотья. В плохую погоду он закрывался в ангаре, переделанном под мастерскую, и ладил снасти для рыбной ловли или работал над чертежами лодки, которую поклялся однажды построить.

В пятнадцать лет он не захотел жить под семейной крышей, и мадам де Карноэ после отчаянного сопротивления распорядилась построить маленький деревянный домик поблизости от «Гермионы». С террасы она могла наблюдать за сыном, когда он возился со своими сетями возле дома.

— Я не понимаю, — выговаривал Лоик матери, — почему вы потакаете капризам этого негодяя! Вы что, думаете, это пойдет ему на пользу?

Но мадам де Карноэ уклонялась от споров с Лоиком, когда речь шла об Иве. Несмотря на свой юный возраст, Лоик занял место главы семьи. Он занимался землями, управлял состоянием семьи и избавлял ее от тысячи забот. Зрелость этого молодого человека, его спокойствие и рассудительность были для нее бесценны. Его мнение она выслушивала с почтением, даже если и не собиралась следовать ему, особенно в том, что касалось Ива.

Лоик придирался к младшему брату, нападал на него и испытывал злобное удовольствие, исполняя роль отца. Он просматривал его табели, делал замечания, кормил проповедями, от которых тот просто бесился.

— Оставь меня в покое! — орал Ив — Ты мне не отец! Иди и занимайся своей кукурузой!

Доходило и до настоящих потасовок, и тогда, сцепившись, они катались по земле, разгоряченные, непримиримые, оба одинаково сильные, Лоик более мускулистый, а Ив более ловкий, тяжело дыша, в этой борьбе на грани игры или убийства; а мадам де Карноэ вскидывала руки, как актриса в драмтеатре Порт-Луи, и вопрошала Небо: за какие грехи она наказана, что ей приходится смотреть, как ее сыновья дерутся, как докеры.

В двадцать четыре года, устав от безделья, Ив решил вдруг отправиться в Англию в Экономический колледж. Лоик сделал все, чтобы помешать этому отъезду. Отсутствие избранного врага не слишком радовало Лоика, он понимал, что ему будет не хватать стычек с младшим ненавистным братом. Но Ив уперся. Он хотел вернуться на Маврикий с солидным дипломом и помогать брату в делах семьи, так, по крайней мере, он утверждал.

Лоик ехидно заметил мадам де Карноэ, что это решение слишком разумное и никак не похоже на обычные выходки его братца. Если тот едет в Лондон, чтобы поразвлекаться, как это делают многие парни с Маврикия, то пусть скажет об этом честно. В конце концов мадам де Карноэ рассердилась. Даже если это желание Ива и было подозрительным, она разделяла мнение их отца, который всегда хотел, чтобы его сыновья получили образование в Европе. Хоть Англия и опозорена, но для получения диплома она достаточно хороша. Вот поэтому хотя отъезд младшего сына и огорчал ее, все же она его поддержала, и Ив получил от нее необходимую для этого первого побега сумму. Потом она, наверное, долго раскаивалась в этом и жалела, что не прислушалась к советам Лоика.

Прошло меньше года, и в «Гермиону» прибыло удручающее письмо из Лондона. В нем Ив сообщал о своей женитьбе и о скором рождении ребенка. И кем же была эта новая мадам де Карноэ? Англичанкой! Франсуаза де Карноэ слегла с приступом печени. Она была далека от заблуждений относительно этого феномена, носившего отныне то же имя, что и она.

Феномену по имени Морин Оуквуд был двадцать один год. Когда Морин была маленькой, ее отец, старый и очень богатый баронет, умер, упившись невероятным количеством пива, в результате идиотского пари с членами своего клуба. Ее мать, ирландка, жила безвылазно в своем замке в Мидхерсте (графство Сассекс); вместе с ней проживали шестьдесят кошек с купированными хвостами, привезенных с острова Мэн, запах от которых бил в нос уже у ограды парка. Эдвард, старший брат Морин, был банкиром и единственным серьезным человеком в этой семье.