Чтение онлайн

В восемнадцать лет Морин сбежала из вонючего материнского замка и устроилась на лондонском чердаке,где и вела психоделическоесуществование. Влюбленная в Пола Маккартни, она повсюду ездила за группой «Битлз». Взгляд ее необыкновенных фиалковых глаз был немного затуманен опасным потреблением пилюль «Червонная масть» и большими дозами гашиша.

Несмотря на этот беспорядочный образ жизни и необычные наряды, которые составляли ее обычную одежду, Морин Оуквуд была девушкой редкой красоты, на которую нельзя было смотреть хладнокровно. Ив де Карноэ, как и многие другие, не смог устоять перед этой феей, встреченной им в толпе на концерте в Ливерпуле. Шум оркестра вдруг заглох, лица в трансе расплывались, превращаясь во что-то вроде ваты, да и часы его, наверное, остановились, когда Морин Оуквуд летела ему навстречу, а ее изящные ступни, украшенные индийскими браслетами, как казалось Иву, не касались земли. Чудесное создание, как в нереальности, плыло к нему, протягивая руки в безумии огней, которые, впрочем, позволили Иву увидеть хрупкие округлости ее тела, едва прикрытого голубой туникой такого же цвета, как одежда святых Дев на испанских картинах Первого Причастия. И над всем этим — самое прекрасное, чистое лицо молодой женщины с совершенным овалом, который мог погубить самого Боттичелли, с идеальным лбом, пересеченным блестящей ленточкой, которая удерживала густую темно-рыжую шевелюру. Но что больше всего поражало в этой плывущей феерии, в этой Морин Оуквуд, так это улыбка. Улыбка единственных в мире губ, походивших на вазу персиков, вишен и мускатного винограда.

Ив не был ни пьян, ни обкурен, он никак не мог поверить, что эта исключительная личность направляется к нему, — он даже боязливо обернулся, чтобы увидеть того или ту, кому предназначался этот мираж; а мираж вдруг окутал его. Теплые нежные руки обвились вокруг его шеи, легкое тело обвилось вокруг него, и он обнял этот шелковистый букет, который цвел сандалом и пачули, а голос шептал ему на ухо: «Я ждала тебя… иди за мной».

Молния пронзила его, и он пошел за ней. На чердакев Портобелло они провели три дня и три ночи, уводя друг друга на седьмое небо, загипнотизированные, алчущие, питаясь консервами и сухими бисквитами, чтобы не умереть с голоду. Когда они вернулись в реальность, то расхохотались, увидев друг друга тощими, как мартовские коты, которые возвращаются утром после любовных утех, едва волоча ноги.

Больше они не расставались, они не могли расстаться. Ив поселился в Портобелло и разделял с Морин все ее сумасбродства. Жизнь была праздником, заново начинающимся каждый день в этой безумной Англии шестидесятых. Днем они отсыпались, а по ночам танцевали, и Ив совершенно забросил учебу. Он снова принялся за чертежи своей необыкновенной лодки, на которой они с Морин объедут вокруг света. Надо было постараться, чтобы на ней было удобно жить вдвоем, но ему не пришлось долго ломать голову. Кузен Морин был кораблестроителем, и с его помощью парусник стал обретать форму.

Известие о беременности Морин вогнало Ива в шок. Он мог ждать чего угодно, только не этого. Но Морин приплясывала от радости и, несмотря на еще плоский живот, скупала разноцветные распашонки на Кингз-роуд и изобретала колыбель-гондолу, чтобы повесить на чердаке: ведь это единственный способ, говорила она, защитить ребенка от мышей, муравьев и дурного глаза. Малыш представлялся ей будущей игрушкой, а для Ива казался мрачной тучей, отягощенной ответственностью, которая закрывала горизонт. О своей лодке он больше не заикался.

Для Ива де Карноэ ребенок означал, что его собственное детство закончилось и теперь необходимо жениться. Старые семейные принципы проснулись в бретонце с Маврикия, и, поскольку Морин с радостью ожидала младенца, он стал убеждать ее, что первое, что необходимо сделать для него, — это официально зарегистрировать отца и мать.

— Но зачем? — удивлялась Морин. — Ты его отец, я его мать, мы живем вместе. Что ему даст наш брак?

— Ты не знаешь мою семью, — продолжал Ив. — У нас дети не делаются вот так, беспорядочно. Я уверен, что и твоя мать…

— Моя мать? — фыркнула Морин. — Ее волнуют только ее кошки. У меня по завещанию отца денег больше, чем у нее, и пока она знает, что я жива, все, что я делаю, ее мало интересует.

Но чтобы не огорчать Ива, все же согласилась.

Мадам де Карноэ-мать, как только ее желчь пришла в норму, написала Иву очень резкое письмо, в котором ясно изложила, до какой степени ее сын, слишком дорогой для нее, разбил ей сердце. Она напомнила ему, что Карноэ, как и Отривы, от которых он происходил, — две самые старинные и самые почитаемые на Маврикии семьи, которые, несмотря на столетие британской оккупации, сумели остаться французами. Никто из них даже думать не смел о том, чтобы жениться на англичанке. Он первый, кто так опустился. Но почему, Боже? Однако она смеет надеяться, добавляла она, что в этой бессмысленной спешке он все же совершил католическую церемонию, а также — это ей напел Лоик — составил разумный контракт, который в случае развода оградит его от неприятностей. Что же до будущего ребенка, она позволит себе, продолжала она, выразить пожелание, чтобы его назвали Жан-Луи, как его дедушку, если это будет мальчик, или, если это будет девочка, то Бенедиктой, в память о той, которая в двадцатилетнем возрасте утонула в лагуне. Она надеется, что они исполнят ее просьбу, поскольку это самое малое, что они обязаны сделать для нее после такого ужасного потрясения.

Они ей подчинились. Девочка, рожденная в ноябре 1963 года, была названа Бенедиктой; позже она объявила это имя «самым глупым в мире» и переделала его в Бени.

Прошло пять лет. Ив мрачнел. Летом, когда он с Морин и Бени уезжал в Мидхерст, в маленький рыбачий домик рядом с Брайтоном, построенный по приказу баронета Оуквуда, Ив тоскливо вглядывался в темные холодные волны Ла-Манша и оплакивал светлые маврикийские лагуны. Даже Лазурный Берег, куда они как-то ездили, разочаровал его. Эти плюгавые пальмы, эта куча тел, возлежащих у кромки сомнительной, слишком холодной для него воды, этот гул машин, ресторанов, завывания старьевщиков и продавцов сосисок, это побережье, опоганенное торгашами, — все доводило его до белого каления. Он рассказывал об изысканной дикости своего маврикийского побережья, о бархате воды и воздуха. Перед молодой женщиной он вытягивал руки, как дирижер, который показывает замедление анданте,и описывал ей спокойствие рассвета в заливе Ривьер-Нуар, когда на берегу возле дома он спускал на воду пирогу и отправлялся удить рыбу вдоль песчаной гряды. Он описывал Морин море и небо, похожие на камеи на восходе солнца, с удивительными оттенками серого, нежно-розового, светло-желтого, тени китайских рыбаков, которые терпеливо меряют большими шагами отмели низкого прилива, вылавливая осьминогов. И эту утреннюю тишину, изредка нарушаемую плеском рыбы и шумом прибоя, который приносит на гребне волны обломки мертвых кораллов. Как, боясь нарушить эту тишину, он старался как можно дольше не заводить мотор пироги и плыл в знакомом течении, уносящем его лодку прямо к фарватеру. Ив был неиссякаем, когда погружался в тоску по своему океану. Он переходил от моря к горам, дразня Бени гигантскими черепахами, маленькими обезьянками, которые прыгают с ветки на ветку в лесу Шамареля, и почти ручными оленями, которые с наступлением темноты позволяют к себе приблизиться. Нет, Морин не могла даже представить себе прелести жизни на Маврикии: радуги, которые перешагивали через горы, когда небо смеялось и плакало одновременно, розовые перья цветов тростника, закаты, обагренные пожаром, — все это заставит бледнеть от ревности самую красочную открытку.

Из Англии или Франции остров казался потерянным раем; он его и потерял. Он забыл все его неприятные стороны и то, почему он хотел сбежать оттуда. Отсюда ему казались приветливыми даже ураганы. Даже его невестка Тереза.

Праздность также начала угнетать его. Для Морин деньги не представляли никакой ценности, и она плохо понимала, почему муж так озлобляется от того, что живет за ее счет.

— Что такое этот мой счет? — говорила она. — Что такое деньги? Маленькие картинки, они для того и служат, чтобы делать подарки. У меня нет ни малейшего комплекса по поводу этих картинок, которые мне оставил отец. Они и тебе также принадлежат, раз ты разделяешь мою жизнь, и Бени. Нам просто повезло! Когда они закончатся, из банка мы возьмем еще, их нам хватит до конца жизни. На что ты жалуешься?

— Маленькие картинки, — задумчиво произнес Ив, — я тоже могу предложить их тебе там, и еще с солнцем в придачу. Мы здесь уже пять лет, мы не можем жить на корабле из-за Бени, поэтому, очень тебя прошу, давай сменим остров…

В 1968 году, в год провозглашения независимости острова, Ив де Карноэ известил о своем возвращении на Маврикий с женой и ребенком.

Мадам де Карноэ ликовала при одной мысли, что снова увидит своего младшего сына. Ей не терпелось наконец познакомиться с Бени, которой теперь уже исполнилось пять лет. Однако радость старой дамы была омрачена перспективой стычек с английской невесткой, она даже понятия не имела, как та выглядит: Ив терпеть не мог фотографировать. Он ограничился тем, что объявил в письме, что Морин умная, красивая и он счастлив с ней. Чтобы успокоить мать, он добавил, что она дочь баронета Оуквуда и у нее прекрасное образование. Позже он описал дочь как очень красивого ребенка с безупречным здоровьем. Таков был Ив.

Об этом не принято говорить, но если женщина выходит замуж за любимого сына, она всегда враг для его матери. Кто говорит обратное — лжет. Ничего удивительного: женщина не может с легким сердцем оставить другой самке мужчину, которого выносила в себе. Поэтому девушки и предпочитают выходить замуж за сирот.

Больше всего мадам де Карноэ раздражало, что ее приперли к стенке, она даже не видела, как пришел «враг», и не имела возможности выбрать из всех зол наименьшее. То, что та была англичанкой, только усиливало глубокую неприязнь. Франсуаза де Карноэ придавала этому историческое значение. Альбион продолжал захватывать Францию. Испокон века он отравлял ей существование, топил ее корабли, сжег Жанну д'Арк, высадился на мысе Малере, чтобы украсть у Франции остров, и вот теперь он наложил свою алчную лапу на Ива де Карноэ. И отныне будет уже нельзя гордо заявлять, что никогда британская кровь не смешивалась с кровью ее семьи.

Ожидая их возвращения, мадам де Карноэ все время думала о Морин. Часами ее мысли были заняты этой молодой неизвестной женщиной, и она, которой перевалило за семьдесят, вела себя, как молоденькая дама, которая собирается воевать с соперницей: сначала очаровать, а потом уничтожить. К ней вернулись былая женственность и забытое кокетство. К приезду Морин она сшила себе платье у китайского портного, тщательно выбрав матовую ткань бледно-зеленого цвета, которая оттеняла ее голубые глаза. Она побывала у французского парикмахера в гостинице «Меридьен», подсинила седину и сделала прическу. Наконец, она достала украшения, которые не носила уже долгие годы.