Чтение онлайн

Воду начали солдатам централизованно выдавать, унтер-офицеры были строго проинструктированы из луж, рек и ручьёв не пить — брать воду только из бочек, что каждый день в роты привозить начали. В воду Щепин решил вино местное добавлять один к одному, кипятить пока сложно было, а вино хоть как-то предохранит, и винную порцию специально выделять не надо.

Паёк увеличили, и рыбу добавили, и овощи. Плевать, что не по уставу, зато солдат сыт будет и местных грабить не станет, и денег при нём больше останется. Пищу начали готовить не индивидуально, а артелями в капральствах. Полевые кухни здесь отсутствовали, но Щепин уже с моей подачи этим озадачился и проекты их рисовать начал. Но не здесь и не сейчас. Я его проекты отправил Ломоносову, пусть поработает. Да и бочки для воды и солонины деревянными делать глупо — загнивают они. Путь жестяные продумает.

А так, вообще, консервы должны быть. Мясо червивое больше людей убьёт, чем одно сражение. Что раньше не подумал? Это тоже в Петербург, пусть Ломоносов с Тепловым что-то вроде конкурса устроят.

Удалось наладить нормальное питание солдат, причём бюджет даже сократился. С формой вот не очень пока получилось — организовать пошив одежды и обуви, в принципе, было возможно, но это требовало полного пересмотра сложившейся системы, да и производителей у нас, которые могли бы пошить столько формы единого фасона не было. Да и сама форма, признаться, очень непрактичная была — сложная и неудобная. Отложили этот вопрос до лучших времён. Но и так Щепин был почти доволен, ибо небоевые потери за зиму были копеечные. Меня зауважали, даже Румянцев сказал, что ещё никакому генералу не удавалось так прижать интендантов и реально накормить армию.

Отставной капрал Сидоров мрачно хромал по Бухаресту к дому наследника престола. В голове метались мысли одна другой грустнее и тоскливее. С тех пор как его признали инвалидом и выгнали из временных казарм, он приживался в доме поручика Антропова. Хромой, рука не сгибается, в глазах порой темнеет, кому он такой нужен. Поручик тоже человек небогатый, из сирот младших офицеров, при нём долго находиться, тоже не выйдет.

Вот зачем его к Наследнику вызвали? Антропов вот сходил к нему и грустил несколько дней. Теперь вот уходит каждое утро куда-то, возвращается поздно злой и молчаливый. Что может хорошего сам Наследник сказать капралу-инвалиду, пусть и выпускнику корпуса? Ох, не к добру всё это! Какое же прегрешение за ним числится, если сам Наследник его требует?

Пришлось пройти два караула: сначала измайловцы выслушали, кто он такой и куда идёт, а потом какие-то гайдуки все карманы ему вытряхнули. Это его ещё больше вогнало в тоску.

— Капрал Еремей Сидоров? — за столом в небольшой комнате сидел человек с широкими плечами и очень внимательным взглядом.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество! — понял, кто перед ним, капрал.

— Еремей Иванович! — вот это было потрясающе. Он, сын дьячка московской Пятницкой церкви, и к нему обращается, как к дворянину, сам Наследник! — Вы совершили подвиг, который оценила вся армия, и достойны высочайшей награды, которую я могу Вам предложить. — Наследник взял со стола документ и протянул капралу. Тот ошарашенно увидел патент, дарующий ему чин прапорщика.

— Я — дворянин?! — Ерёма не мог подобрать слов, он впал в ступор и словно окаменел, не веря в происходящее.

— Безусловно, Еремей Иванович! Дворянин! — мягко улыбнулся наследник. — Вы довольны?

— Я? Я! Да я…

— Вы успокойтесь, Еремей Иванович, упокойтесь! Водички вот попейте. — Ерёма схватил глиняную кружку с водой, стоявшую на маленьком столике в углу, и припал к ней, пока не выпил всю. — Итак, душа моя! Какие у Вас планы на дальнейшую жизнь?

— Я не знаю, Ваше Императорское Высочество! — чётко выговорил новоиспечённый прапорщик, — Я много думал, но теперь, я, наверное, смогу стать и чиновником в какой-нибудь коллегии, дворянин как-никак.

— Вы хотите этого?

— Нет, Ваше Императорское Высочество! Я никогда не стремился в чиновники. Я хотел быть солдатом, стать когда-нибудь дворянином. А теперь…

— Не хотите, значит, чиновником. Хорошо! Я наслышан, что Вы в корпусе не особенно любили математику, хоть и успешно сдали экзамен. Но при этом любили иностранные языки, Вам даже директор корпуса выдавал разрешение на посещение лекций по языкам на офицерских курсах.

— Да, Ваше Императорское Высочество! Языки мне всегда легко давались, а математика не моё.

— Иоганн Хоффман, преподававший у вас немецкий, утверждает, что Вы безупречно знаете немецкий. Как баварец он слышит в Вашей речи исключительно баварца.

— Да, это так, мне не раз говорили, что у меня исключительный верхне-баварский выговор.

— Я также слышал, что Ваш английский также безупречен.

— И голландский, Ваше Императорское Высочество!

— Очень хорошо, Еремей Иванович! Как Вы отнесётесь к моей просьбе, пока не показывать Ваш патент никому?

— Я не понимаю…

— Не волнуйтесь, душа моя! Я, не хочу огорчать Румянцева и идти против его решимости не давать дворянства подлому сословию. Но сам я такого не приемлю — дед мой, Пётр Великий, давал дворянство верным и нужным людям и я так делать считаю нужным и правильным. Те же Ягужинский [89] , Ганнибал [90] , Шафиров [91] и даже Меншиков [92] славу Российскую приумножили! Документы Вы это предъявите в Санкт-Петербурге, где академик Ломоносов определит Вас в Университет. А вот дальше, я хотел бы предложить Вам вот что…

Еремей Сидоров имел явные способности к языкам, всего за три года обучения в унтер-офицерском классе артиллерийского корпуса он выучил целых три, проявив большое стремление в их изучении, и говорил на них без малейшего акцента. При этом он считался очень неплохим артиллеристом и хорошим техником, однако нелюбовь к математике ограничивала его развитие в науках. Во всяком случае, такую характеристику мне прислали из корпуса.

Сидоров был умён, храбр, честен и верен. Он уже был молиться готов на меня лично и империю. Новоиспечённый прапорщик был идеальной кандидатурой для агента промышленной разведки, которой у нас системно пока не было. А вот острая надобность была. Нужны были технологии металлургии, машинной обработки металлов, лёгкой промышленности. Сами бы мы их, конечно, разработали — но время, время. Его не хватало.

Так что я его уговорил. Конечно, уговорил. Стать моим личным агентом для Сидорова было не просто пределом мечтаний, а чем-то далеко выходящим за эти границы. Ломоносов смог направить его в столь любимый самим академиком Марбург, в качестве студента. А дальше Еремей был баварцем, англичанином и даже пруссаком, и вернулся на Родину только через долгие двенадцать лет.

В том же направлении отправились ещё три капрала и один подпоручик, которые и создали основу новой разведывательной сети, о коей я давно думал.

Давыдова и казаков с башкирами у меня, конечно, забрали. Зачем они мне посреди армии? Зато рядом снова был Потёмкин. Он часто сопровождал меня, мы много разговаривали, иногда выпивали. Я довольно близко сошёлся с генерал-майором Отто Вейсманом. Как-то Отто зашёл к Потёмкину, когда мы сидели у него, да и остался отдыхать с нами. Весёлый, честный и энергичный человек. О нашей троице уже начали анекдоты в армии рассказывать.

Я повадился навещать дом Константина Маврокордата — константинопольского грека из квартала Фанар [93] , которого турки назначали то господарем Валахии, то Молдавии. Кстати, в обоих княжествах он стал очень популярным правителем. Маврокордат попал к нам в плен раненым, поэтому и оказался в своём доме в Яссах [94] . Мне его порекомендовали как человека, способного решить любой вопрос в княжествах. Человек, знавший шесть языков, один самых образованных людей своего времени, при этом состоявший в родстве с самыми влиятельными семьями Фанара.