Чтение онлайн

Как и у Давида, прикрывшего меня собой. Вряд ли я перенесла бы столько пуль, слови их грудной клеткой. Те, что попали в моё тело, потеряли скорость, прошив насквозь Анжиева, и только поэтому не разворотили всё внутри. Страшно подумать, где бы я была, не успей Дав, не подставь свою спину перед дулом автомата.

На что я способна в порыве благодарности за спасение себя и сына? На всё, что попросит Давид, лишь бы он выжил. Кривой, хромой, лежачий — неважно. Я готова сесть к его ногам и заботиться о нём всю жизнь. Если понадобится, то таскать на себе и кормить с ложки. Справлюсь, потому что должна.

Из таких невесёлых раздумий меня выдёргивает щелчок открываемой двери. В проёме появляется врач, а за ним мужчина в строгом костюме. По выправке сразу могу сказать, что он прошёл военное обучение. Кабинетный работник, не забывший основы строевой подготовки. Возможно, ещё несколько лет назад козырял в форме с пагонами, но по выпирающемуся пузу и наросшему жирку видно, что предпочёл комфорт, кресло и бумажки.

— Рената Артуровна, рад, что вы в здравие и бодрствуете, — мужчина бесцеремонно сдвигает в сторону врача и строевым шагом пересекает палату. — Полковник Тополев Семён Аркадьевич. Мне необходимо задать вам вопросы о произошедшем на стоянке торгового центра. С какими целями вы с капитаном Анжиевым находились там?

— Посещали магазин для беременных, кафе и кинотеатр, — сдерживаю негативную реакцию на высокомерие зажравшегося борова, просиживающего штаны.

Пока полковник делает пометки в своём блокноте, доктор проверяет мой пульс, давление и кожный покров вокруг повязки, с укором посматривая на гостя. Тополев отвечает ему тем же, вынуждая тяжёлым взглядом оставить нас одних.

— Какие отношения у вас с Анжиевым? — в конец наглеет полковник, и я улавливаю то сальное чувство, которое проецируют многие мужики на блядей.

— Давид был другом семьи и моим командиром, — сжимаю кулаки и с вызовом смотрю на Тополева. — После смерти моего гражданского мужа он взял на себя заботу обо мне и ребёнке. Надеюсь, я удовлетворила ваше нездоровое любопытство к теме, абсолютно не относящейся к покушению.

— Соблюдайте субординацию, сержант Болошова, — багровеет полковник, оттягивая галстук и ослабляя его. Стояла бы я сейчас в строю, этот дегенерат заставил бы меня отжиматься, добавляя, что бабам место в койке, а не на плаце. — Мне лучше знать, что имеет отношение, а что нет.

— Я гражданское лицо, господин Тополев, — всё же взрываюсь, и детдомовское зверьё лезет наружу. — Так что оставьте свой приказной тон и задавайте вопросы по существу. Пули, предназначались мне, а капитан прикрыл меня собой. Займитесь поиском моих врагов, которых я могла заполучить только на спецоперациях.

— Смотрю, в плену вы понабрались спеси, госпожа Болошова, — зло цедит полковник, подаваясь вперед и нависая надо мной.

— В плену я чуть не потеряла свою спесь, как и жизнь, — выплёвываю ему в лицо, на фоне зашкаливающих в тахикардийном писке аппаратов. — Сомневаюсь, что вам приходилось бывать в том аду, из которого меня вытащили.

— Не стоит кичиться своими заслугами, Рената Артуровна, — шипит Тополев, покрывшись нездоровыми пятнами. Мне, конечно, плевать, если его хватит удар, но не хочется наблюдать за задыхающимся телом.

— Пошёл вон, — повышаю тон, окатывая хамло ненавистью. — Я отказываюсь сотрудничать со следственным отделом, пока мне не сменят дознавателя.

— Не наживая себе ещё больше врагов, девочка, — подрывается с места полковник, и мне кажется, что он набросится на меня с кулаками.

— Покиньте палату, — влетает доктор и безапелляционно указывает на дверь, — и до стабилизации состояния пациентки все посещения запрещены.

Тополев топает ногой, бросает блокнот в портфель и выходит в коридор, кроя всех матом. Дверь за ним захлопывается, и пульсация датчиков потихоньку успокаивается.

— Спасибо, — протяжно выдыхаю, но меня всё ещё трясёт от всплеска злости. Не сомневаюсь, что эта гадина вывернется наизнанку, чтобы подпортить моё существование. Хорошо, если только моё, и его месть не перекинется на команду.

Рената

Я стою у широкого окна в половину стены и смотрю на кроху. Меня поддерживает Митяй, не давая сползти на пол. Тянет в животе и ноет в груди, но я цепляюсь за жалкие остатки сил, лишь бы увидеть моего малыша. Трикотажная шапочка голубого цвета сползла на глазки и из-под неё торчит носик-кнопка, яркие розовые губки мило чмокают, а ручки дёргаются в хаотичном ритме. Памперс кажется кукольным, но и такой размер свободно болтается на худеньком тельце.

По моим щекам текут горячие слёзы, а внутренности выворачивает от страха. На таком сроке и с таким весом у малыша не так много шансов на выживание, и он в любое время может перестать дышать от остановки сердечка.

— Блошь, ну чего ты сопли жуёшь, — неловко прижимает к себе Митяй, непривыкший успокаивать плачущих женщин. Канарейка вообще не знает, как вести себя со слабым полом. Всё его общение проявляется в съёме и заканчивается после быстрого секса. — Смотри, какой он боевой. Сжал кулачки и машет ими, будто угрожает всему миру. Будущий боксёр.

Глупый. Он не знает, что так проявляется гипертонус, а не борьба за жизнь. После ухода полковника и до возвращения Канарейки я успела прочесть много статей о глубоко недоношенных детях. Угрозы Тополева резко ушли на самый задний план, стоило осознать всю патовую ситуацию. Что мне до его оскорблений, если мой малыш может перестать существовать в каждую следующую минуту.

— Я от счастья, — вру Митяю, стирая тыльной стороной ладони солёную сырость. Это счастье больше похоже на горе, наполняющее кровь кислотой. — Он такой хорошенький. Правда?

— Самый классный парень, — соглашается со мной Канарейка и прижимает к себе в порыве чувств ещё сильнее. — Вот увидишь, девчонки будут вешаться на него гроздьями. Я ещё повожу его по клубам и преподам уроки пикапа.

Его слова придают мне уверенность и укрепляют веру. Митяй с такой твёрдостью говорит о его будущем, что любое противоречие вызывает отторжение. Я хочу верить, что скоро возьму сына на руки и зароюсь носом в сладкую макушку, пахнущую детством.

— Ничего, — улыбаюсь, шмыгая носом. — Главное, чтобы вешались не мальчишки.

Мы ещё немного стоим приклеенные к стеклу, и я делаю то, о чём боялась даже подумать. Окликаю медсестру, следящую за инкубаторами, и прошу её вписать в табличку имя малыша. Андрей, как папа, который прессовался в сложных условиях, но смог вырасти настоящим мужчиной.

— Полностью поддерживаю. У парня должно быть имя, — задерживает дыхание Митяй и лезет пальцем в глаз. Он делает вид, что словил им пыль или крошку, а на самом деле давит на слёзный канал, пытаясь закупорить выход эмоций.