Чтение онлайн

Это то, чего мы разучились делать в казённых стенах. Открытое проявление чувств и боязнь проявить свою слабость. Маленькие зверята, выросшие укутанными в броню зверьми.

Делаю вид, что не вижу его раскисшего состояния, продолжая улыбаться на каллиграфическую надпись: «Андрей». Тоска по Дрону накрывает с новой силой, и растягивать губы становится всё сложнее. Мы так много говорили о детях, мечтали гулять с ними по берегу моря, а вышло, как вышло. Мой мужчина на небесах ловит рыбу, а я молюсь, чтобы наш единственный сын выжил и не присоединился к нему с удочкой.

— Давай прыгай в кресло, и я отвезу тебя в кроватку, — щиплет за плечо Митяй, кивая в сторону инвалидки.

— Я хочу ещё Давида повидать, — отстраняюсь от него и хватаюсь за стену, борясь с головокружением. Надо бы поесть, а то от голода протяну ноги.

— В этом нет смысла, Ренат. Он не приходил в сознание и к нему никого не пускают, — сопротивляется Митяй, подхватывает меня на руки и сажает в тканевое гнездо кресла.

— Я только посмотрю. Вдруг Дав почувствует нас и проснётся, — настаиваю на своём, морщась от чрезмерной заботы. Напрягает, что Канарейка возится со мной как с ребёнком, как будто перехватил эстафету у Анжиева. — К тому же, мне осточертело лежать и пялиться в потолок.

— Как скажешь, — сдаётся Митяй и везёт меня к лифту.

Мы поднимаемся на восьмой этаж и продвигаемся по длинному, коридору. В отличие от отделения хирургии, где мне выделили палату, здесь правят мёртвая тишина и гнетущий полумрак. Из боксов, тянущихся по левую сторону стены и похожих на аквариумы, приглушённо доносится звук работающих аппаратов, поддерживающих жизненные функции пациентов.

— Смотри, — останавливаемся у ячейки под номером семь. — Не самое приятное и обнадёживающее зрелище.

Давид всегда был фундаментальным. Широкий, мощный, сильный, как снаружи, так и внутри. Человек, на которого каждый мог положиться. Мужчина, который крепкой стеной стоял за своих.

Сейчас, лёжа на боку, с трубкой, торчащей изо рта, с проводами, ползущими по перебинтованному телу, он как будто усох, уменьшился, стал хрупок и слаб. Словно из него выкачали воздух, воду и жизнь, оставив неподвижную оболочку.

Думаю, даже хорошо, что парней заперли в изоляторе, и они не видят командира таким. Давиду досталось с избытком той жалости, что исходит от меня и Митяя.

— Сколько пуль из него вытащили? — спрашиваю, лишь бы сдержать новую волну сырости, подпирающую глотку и стремящуюся вверх.

— Девять, — небрежно, как о количестве леденцов в вазе, говорит Митяй, потирая пальцем переносицу. — И две из тебя. Стрелок явно не сдерживал неприязнь к вам. Могло быть и больше, но мимо как раз проезжала машина с полицейскими и спугнула нападающих.

— В общей сложности одиннадцать. По-моему, и так слишком, — я окидываю отчаянным взглядом Давида, находящегося в плену комы, и часто-часто моргаю, чтобы избавиться от нестерпимого жжения в глазах и отчаяния в груди. — Отвези меня в палату. Хочу побыть одна.

Рената

На протяжение двух дней я передвигаюсь по одному и тому же маршруту. Канарейка везёт меня сначала на четвёртый этаж, где мой сын посапывает в комфортных для него условиях, а потом к Давиду на восьмой. И в детском отделение, и в реанимационном всё без изменений. Андрюша большую часть времени спит, как и Дав, не выходящий из комы.

Моё общение сводится к минимуму. Утром забегает врач, осматривает швы, спрашивает о самочувствие, даёт рекомендации и исчезает так же стремительно, как появился, а к обеду приезжает Митяй, вывозит меня на прогулку и старается развлечь новостями и заоблачными планами на будущее.

Я пересказала ему разговор с Тополевым, а он в свою очередь передал его Савицкому. Генерал был зол, ругался и кому-то звонил, требуя немедленного отстранения оборзевшего полковника, посмевшего хамить гражданской жене погибшего героя.

— Я чуть в штаны не наложил от гнева старика, — жалуется Митяй, толкая к лифту кресло. — Вроде не на меня орал, а ощущение, что зацепило взрывной волной.

— И чем закончилось? — интересуюсь, нажимая кнопку своего этажа.

— Пока не знаю. Мне пришлось практически выползать из кабинета, пока генерал расстреливал оппонента по телефону.

Канарейка поправляет перед зеркалом отросшую чёлку и проводит пальцами по линии подбородка, как будто проверяет гладкость кожи после бритья. Первый раз вижу, как Митяй красуется и скалится, сканируя белизну зубов.

— Влюбился? — подкалываю его, хитро улыбаясь.

— У Давида в отделение медсестричка симпатичная появилась. Хочу пригласить её на чашечку кофе и добыть нам допуск в палату. Надоело через стекло взывать к разуму командира. Тряхнуть бы его как следует. Глядишь, и очнётся.

— Не надоели ещё беспорядочные связи? — понижаю тональность, проезжая мимо ординаторской. — Промискуитет до добра ещё никого не доводил. Половые инфекции, неконтролируемый разброс генетического материала, преследования истеричными девушками, незапланированные беременности.

— Чушь, — Митяй толкает дверь и завозит меня в палату. — На большинство твоих пунктов продаются резиновые изделия номер два, а тема преследования и романтики решаются до посадки в поезд. Всё, я тебя оставляю и иду налаживать мосты.

Митяй уходит, а я встаю с кресла-каталки и, скрипя, пересаживаюсь на кровать. Мне всё ещё сложно нормально выпрямляться из-за шва на животе и тяжело делать полноценный вдох, я всё еще быстро устаю и задыхаюсь, немного пошевелившись. Кажется, так плохо я чувствовала себя только после плена, но тогда отчаяние и горе перекрыли всю физическую боль.

Не успеваю комфортно расположиться, чтобы расслабить мышцы и отдохнуть, как дверь с щелчком открывается и ко мне заходит незнакомый мужчина. Он молод, вытянут, как отшлифованная жердь, причёсан волосок к волоску, наверное, симпатичен, но от него прёт штабным кабинетом.

— Рената Артуровна, — кивает в приветствие и осторожно прикрывает за собой дверь. — Коваль Максим Юрьевич, дознаватель следственного комитета. Мне передали дело о стрельбе на территории торгового центра, и вы проходите по нему пострадавшей. Могу я задать вам необходимые вопросы?

— Если не собираетесь хамить, как ваш предшественник, то можете, —подтягиваюсь выше и облокачиваюсь на спинку кровати.

Коваль хмыкает, но никак не выказывает своё недовольство. Если бы меня не учили считывать мимику, я бы поверила в его добросердечное отношение ко мне, но колючий взгляд и брезгливые складки в уголках рта говорят о его шовинизме многое. Нетерпение к женщинам, к шумным детям других национальностей, к работягам и обслуживающему персоналу. Этакий чистоплюй, живущий по чётко выверенному плану.