Чтение онлайн

Утро я встречаю с настоящей улыбкой, с чашкой кофе и с тёплыми булочками, принесёнными Любаней к завтраку. В воздухе пахнет ванилью, корицей, кашей из коридора и ожиданиями. Мне не терпится услышать вопль Кима, что абонент из Арабских Эмиратов снова вышел на связь и печатает короткое сообщение.

Мы ждём. День, два, три. Муха ходит подавленный, и каждый раз, открывая крышку ноутбука, погружается в себя, больше не ощущая подъёма работающей идеи. Этот проект сдох, не успев расправить лёгкие и задышать полной грудью.

Накануне выписки я перестаю ждать и прошу удалить профили во всех сетях. Первый вариант не прокатил, но мы найдём способ выйти на след отца. Так говорит Давид, и я ему верю.

У парней очередной мозговой штурм, а я остаюсь в палате собирать вещи. Завтра наш отряд дружной толпой покидает госпиталь, и мы с Андрюшей переезжаем к Анжиеву. Так безопаснее и мальчишкам будет проще нас охранять, не разрываясь на две квартиры.

За спиной щёлкает замок, с осторожным скрипом открывается дверь, тяжелые, а главное чужие шаги отбивают чёткий такт по полу. Медленно тянусь за револьвером, опускаю предохранитель, касаюсь пальцем спускового крючка и разворачиваюсь, беря на мушку цель.

Посреди палаты стоит неизвестный мужчина и препарирует меня пронизывающим взглядом. Возраст? Наверное, старше нашего старика, но дедом назвать его не поворачивается язык. Крепкая, даже мощная стать, широкие плечи, идеально прямая спина, волевой подбородок и благородная соль в волосах. Шрамы пересекают лоб и щёку, уходя под тугой воротник белой рубашки, глубокие морщины окружают проницательные, синие глаза, расходясь лучиками к вискам.

— Ты так похожа на мать. Прости, что меня не было рядом.

Рената

Медленно опускаю револьвер, разглядывая мужчину. В его глазах нет того отеческого тепла, которое я представляла в детстве. Холодность и суровая расчётливость, так сильно диссонирующая с мягкостью в голосе. Даже странно слышать извинение и нежное упоминание мамы из уст гранитной плиты.

— Вы же не знали, — тихо оправдываю его, несмотря на желание крикнуть, подбежать, ударить в грудь и обвинить во всех неприятностях.

Наверное, правильнее обращаться к нему на «ты», но у меня не поворачивается язык по-свойски, фамильярно, по-родственному держаться с ним. Может эта твёрдость, которую он гордо несёт в каждой клетке себя, или мудрость во взгляде, обретённая с годами, держат напряжённую дистанцию.

— Мне нужно было лучше беречь жену, тщательнее проверять детали твоего рождения, а не убиваться и скорбеть о потере, — рубит он жёстко, но эта жёсткость направлена не на меня. Уверена, только трезвая самооценка, самодисциплина, неприемлемость слабости в себе выгравировали ту скалу, что стоит передо мной. — Алина и ты были моей слабостью, и враги знали куда бить, чтобы сломать.

Отец делает шаг, второй, неуверенно тянет руку и проводит ей по моим волосам, еле дотрагиваясь. На его лице не дёргается ни один мускул, и лишь неровное дыхание выдаёт волнение. Я волнуюсь вместе с ним, и сдерживаю себя от противоречивых потребностей. То ли отпрянуть и не дать к себе прикасаться, то ли потянуться за ладонью и прильнуть к ней головой.

— Отойди от неё, — в нашу тишину врывается рык Давида и щелчок взводимого курка. — Руки над головой. Без резких движений.

— Это Безруков, Дав, — отклоняюсь вбок, демонстрируя своё спокойствие. — Он пришёл с миром.

— Когда идут с миром, охрану мордой в пол не кладут, — не сбавляя агрессии, добавляет Анжиев.

— Они отказались пускать меня к дочери, — абсолютно спокойно заявляет отец. — Бойцам был дан приказ сильно не мять. Всего лишь небольшое принуждение.

— Я такого приказа не отдавал, генерал, — оскаливается Давид, отслеживая малейшее движение Безрукова. — Боюсь, небольшим принуждением твои люди не обошлись.

— Ничего страшного, — пожимает плечами отец. — Мои люди привыкли к недружелюбным встречам. Пара сломанных костей им не повредят.

Слушая их переброску достижениями, до меня не сразу доходит смысл. Поняв его, я вылетаю в коридор, не по-детски ругаясь. У стены стоят два помятых солдата, присланных Савицким, а на полу лежат отцовские люди, скрученные и осёдланные нашими парнями.

Скрипач выкручивает своему оппоненту руку, беря болевым приёмом, и одновременно тычет дулом в затылок, Канарейка вдавливает лезвие ножа над кадыком сопернику, а Медведь просто сидит на третьем, вырубив того кулаком в висок.

— Твою мать, — вплескиваю руками, подыскивая цензурные выражения, которые враз забылись. — Вы совсем озверели? Отпустите их. Они ничего не сделали.

— Ты у солдатиков спроси про «ничего не сделали», — медленно выдыхает Миха, медитируя на потерявшем сознание мужчине. — У этого лося столько сил, что я его еле вырубил.

— Когда лось придёт в себя, он обязательно принесёт свои извинения, — материализуется в коридоре отец, невозмутимо улыбаясь. — Я хочу провести время с дочерью наедине. Где мы можем разместиться, чтобы нам никто не мешал.

Он, вроде, спрашивает, но ощущение, что привычно приказывает. Это чувствуют все, но если охрана вытягивается по стойке смирно, то в моих парнях растёт бунт против несанкционированных команд. Для них Безруков какой-то залётный хрен, спровоцировавший охоту на меня.

— Мы поговорим в палате, — опережаю очередной виток конфликта и предотвращаю кровавые разборки в стенах госпиталя. И так весь персонал умудрился утрамбоваться в процедурную, а местная охрана выглядывает из-за угла.

Не дожидаясь ответа Анжиева, смотрю на него с укором и возвращаюсь к себе, нервно массирую виски от внезапно обрушившейся боли. Защитнички, орудующие кулаками прежде чем договориться человеческим языком.

— Молодцы парни, — заходит за мной Безруков и прикрывает дверь. — Тихо и без ущерба обезвредили моих ребят. Сложная задача…

— Расскажи мне свою версию, — перебиваю его. — Человек, устроивший на меня охоту, сказал, что ты позарился на жену конкурента, уничтожил всю его семью и угрозами принудил мою мать выйти за тебя замуж.

— Всё не так, — качнул головой отец и сел на стул, уставившись задумчиво в окно. — Не было никакого конкурента. Был друг, однокурсник, сослуживец, некровный брат. Так я думал…

И он мне рассказывает. Коротко о дружбе, начавшейся ещё в младшей школе, о совместном решение не бегать от армии и после срочной службы выбрать профессию военного. Мимолётно о развале огромной и сильной страны, о том, как семьям офицеров жрать было нечего — зарплату не платили по несколько месяцев, а частичное покрытие производили штампованными одеялами и кирзовыми сапогами со складов.