Чтение онлайн

Говорю Белинде, что, возможно, стоит еще раз перепроверить гостиничную бронь и убедиться, чтобы у всех на руках были билеты и расписание рейсов.

— Уже начала, — щебечет она. — Ну, тогда — до завтра. — И вешает трубку.

По магазинам я не иду.

Я звоню Бабс.

— Я тебя не разбудила?

Слышно, как Бабс зевает.

— Я немного задремала. Ночка вчера выдалась, — это что-то!

— Неужели? — искренне удивляюсь я.

Насколько мне известно, работа пожарного по большей части состоит из обслуживания сигнализации, срабатывающей безо всякой причины; извлечения разных придурков из застрявших лифтов; и тушения тлеющих мусорных баков. Горящие здания встречаются так же редко, как цветок клевера с четырьмя лепестками. Пожалуй, самый драматический элемент в ее профессии — это борьба за безопасность женского туалета и подбор форменных брюк подходящего размера. До тех пор, пока Бабс не подняла шум, считалось, что она вполне обойдется уставной мужской униформой. Но та обратилась в профсоюз, заявив: «В человеческой расе нет ничего единообразного».

— И что же случилось? — спрашиваю я.

— Три «караула», — т. е. вызова по телефону, перевожу я про себя, — и «прокатка», — т. е. ложное срабатывание сигнализации. — И вот, восемь утра, мы все в дежурке, и тут одна девка, — сильно под мухой, искусственный загар, мини-юбка, «шпильки», все при всем, — шатается туда-сюда перед депо, трясет сиськами прямо у ребят перед носом и орет во всю глотку: «Я хочу съехать по вашему столбу!» Прикинь, прямо средь бела дня! И парень ее тут же! Представь, как ему было за нее стыдно. Наши-то, само собой, в восторге. Ну вот, я вышла и сказала, чтобы она сваливала куда подальше, а та как заорет: «Заткнись, ты! Скажи просто, что ревнуешь, потому что сама выглядишь как мужик!»

— Бабс, — говорю я серьезным тоном, — ты же знаешь: все бабы стервы. Места себе не находят, когда у других все хорошо. Если только ты, конечно, не законченная уродина. А у тебя настоящие рубенсовские формы и шикарная грудь. И ты ни капли не похожа на мужика.

— Ха, — отвечает Бабс.

— Лучше угадай-ка.

— Что?

Рассказываю ей часть новостей. О Робби: она приходит в возбуждение, на мой взгляд, несколько излишнее. И о моих разоблачениях перед новоявленной бабушкой (Бабс в курсе про дочку Тони — я все ей рассказываю).

Очень тихим голосом Бабс спрашивает:

— Зачем ты это сделала, Натали? Господи боже!

Я в нерешительности. Не люблю, когда меня начинают осуждать, и бесконечно благодарна большинству своих друзей, которые делают это за моей спиной. Но Бабс обладает просто сногсшибательной верой в непогрешимость собственного мнения, — и не менее сногсшибательной привычкой высказывать это мнение тебе в лицо. Говорит все, что думает, без купюр. Просто диву даешься. Для меня, к примеру, общество — это большое минное поле, и если не будешь строго придерживаться обозначенного прохода, то рано или поздно получишь в рожу несколько акров навоза. И пока я медленно шаркаю спутанными ногами, Бабс, словно боевой генерал, уверенно шагает по жизни, на ходу выдергивая чеку из этикета, швыряя вербальные гранаты в ответ на малейшую провокацию и не получая при этом ни царапины. Я же тащусь следом, подбирая останки.

— Не знаю. Само как-то вырвалось, — всхлипываю я.

— Но как?

В ее голосе слышны требовательные нотки. Бабс сейчас напоминает пятилетнюю девчонку, только что услышавшую сомнительную новость о том, что маленькие детки появляются из маминого пупка. Решаю, что сейчас она не способна принять правду, а потому перешагиваю — или, вернее, перепрыгиваю — ту часть, что касается моей пошатнувшейся карьеры, и говорю, что мы с мамой поссорились из-за Тони. Вся сжимаюсь в ожидании упреков, но, к моему удивлению, Бабс, похоже, очень довольна.

— Вы спорите! — кричит она. — Просто отлично! Ты рассказываешь ей, каково это! Вы общаетесь! Наконец-то, свершилось! То, чего так не хватало вашему семейству!

Я в замешательстве. По-моему, споры — это последнее, что требовалось нашему семейству. Кроме того, не могу взять в толк, какая связь между общением и швырянием картофельным пюре о стену. Похоже, Бабс не понимает, как сильно я боюсь расстраивать маму. Хуже и быть ничего не может, — ну, разве что, то, что происходит сейчас. Чувствую, как растет пропасть между мной и моей экс-лучшей подругой. Словно в кошмарном сне: когда пытаешься кричать, а голоса нет. Энергия сочится из меня, словно пот, так что о приезде отца я рассказываю как можно более сжато. Бабс чувствует, что я от нее закрылась, и искорка в ее голосе мгновенно угасает.

— Что ж, уверена, это к лучшему, — отрывисто чеканит она слова, будто читает с телесуфлера. — Надеюсь, вечер с Робби окажется славным.

Надо же, «славным». Слово-то какое, — будто Бабс далеко за сорок. И, кстати, еще один признак того, что наши прекрасные отношения тают на глазах. Однако, несмотря на мое беспокойство, вечер с Робби и в самом деле оказывается славным. Когда я вхожу в ресторан, он сидит развалясь на мягком диванчике, за низким столиком, изучая меню. На нем — тесная белая футболка, что свидетельствует об исключительной вере в британскую погодную систему (учитывая то, что на дворе февраль). Робби переворачивает страницу: его трицепсы переваливаются под кожей, словно стальные батоны колбасы. Я никогда не отличалась любовью к качкам, и потому мне хочется развернуться и убежать. Решительной походкой направляюсь к нему.

— Ты выглядишь так, словно ждешь, что тебя вот-вот расстреляют, — отмечает он.

— Забавно, но сейчас это именно то, что мне нужно, — говорю я. Прокручиваю фразу в голове еще раз. — Нет, не потому, что встречаюсь с тобой. У меня… э-э, у меня завтра очень трудный день.

Робби хочет знать — почему, но мой болтливый язык и так уже причинил достаточно неприятностей (тот таксист, вероятно, разболтал всему городу). В общем, я ничего ему не рассказываю. А вместо этого прошу его рассказать о себе. В случае большинства мужчин — самая безопасная тема для беседы.

— Сразу видно, что ты много занимаешься спортом, — начинаю я. — Ты тренируешься в кожаном поясе?

Робби — человек достаточно тактичный, так что ограничивается кратким ответом. Нет, он не надевает кожаный пояс, и, да, он действительно занимается спортом по три раза в неделю.

— Раньше занимался больше, — добавляет он. — По три часа — каждый день, а по воскресеньям — пять.

— Но как же ты успевал с работой? — спрашиваю я, заинтригованная.

— Мне можно было — как, впрочем, и сейчас — работать тогда, когда захочу, — поясняет он. — Я — свободный художник. Разработчик компьютерной «паутины».

«Как паук!» — чуть было не срывается у меня с языка. Но я вовремя спохватываюсь.

— Глядя на тебя, я чувствую себя ужасной лентяйкой.

— Я чересчур переборщил, — говорит Робби. Уголок его рта растягивается в однобокой улыбке.

— В смысле? — спрашиваю я.

Робби качает головой.

— Просто я вспоминаю, каким я был тогда. Случалось, принимал по девятнадцать диетических добавок. Вел себя как одержимый. Каждый день пил эту жуткую тунцовую смесь. Отжимал две банки тунца, добавлял полпинты апельсинового сока и выпивал все это прямо в спортзале. Изо рта у меня постоянно воняло, как из китовой пасти.

— Уверена, все было не так плохо, — говорю я, а сама думаю: неужели трудно было носить с собой футляр с зубной щеткой? Нет ничего хуже, чем бег на месте по соседству с тяжело дышащим мужиком, у которого изо рта несет серой. И ведь даже бегущую дорожку не передвинешь, — чтобы, не дай бог, не обидеть.

— Даже хуже, — улыбается Робби. — С приятелями я не общался, от работы отказывался, и все это лишь ради того, чтобы ходить в спортзал. Псих ненормальный.

— Зато, — говорю я, — наверняка чувствовал себя здоровым.