Чтение онлайн

— Натали, — Бабс берет мою руку в ладони так, будто ее прикосновение способно сделать слова менее мучительными. — Нам надо поговорить.

Я медленно киваю головой, и комната снова покрывается рябью.

— Подожди, я открою окно, — добавляет она, ослабляя свой красный шарфик. — Здесь душно.

Она настежь распахивает окошко, а затем тяжело плюхается рядом, на обитый светлой замшей диван.

— Нэт, этот разговор назревал уже давно, и мне кажется, ты сама это знаешь.

Я сижу, уставившись на свои ноги в удобной и практичной обуви и не смею сказать ни слова.

— Нэт, я скажу тебе то, что лично я думаю обо всем этом. Я думаю, ты плачешь не оттого, что потеряла работу. И не оттого, что так получилось с Тони. И, — ее голос становится хриплым, — даже не оттого, что считаешь, будто я тебя бросила.

Я ежусь. Бабс так спокойно говорит о том, что в принципе невозможно выразить словами!

— Нэт, — тихим голосом продолжает она. — Все эти… эти твои кризисы — всего лишь закономерное следствие. Они не зерно твоей проблемы, они — ее плод. Твоя мама вытащила твоего папу из Лос-Анджелеса вовсе не для того, чтобы тот поплакал вместе с тобой над твоим увольнением. Она бы и сама прекрасно с этим справилась! Дело не в работе. Да, потерять работу — это действительно серьезно, но дело вовсе не в работе, дело — в тебе. И твои родители об этом знают. Ты и твоя работа — это не одно и то же. Именно это и беспокоит ее, то есть их. Их беспокоишь ты. Увольнение — это не проблема, это побочный продукт твоей проблемы.

Я напрягаю лицевые мышцы, пытаясь напустить на себя озадаченный вид. Слов я не нахожу. Господи, иногда так удобно быть блондинкой!

— Нэт, я знаю, тебе не хочется все это выслушивать. Я знаю, что твоя мама пыталась с тобой поговорить… и папа тоже. Я знаю, тебе очень тяжело, что я вот так просто взяла и разрушила наше «статус кво», но мне не за что просить у тебя прощения, и я не буду просить у тебя прощения. Я не могу отвечать за то, что ты чувствуешь, Натали…

Из меня вырывается какой-то придушенный писк, и Бабс ненадолго замолкает. Но поскольку больше ничего вразумительного из меня не выходит, она продолжает:

— Я знаю, ты пытаешься всем вокруг что-то доказать своим поведением, а кто не пытается? Но иногда, Нэт, да почти всегда, лучше просто взять — и высказать все в открытую. И пусть даже ты кого-то обидишь при этом. Но держа все эти ужасы в себе, ты делаешь только хуже, ты убиваешь себя.

Бабс крепко сжимает мою руку, словно крестьянин, сворачивающий шею цыпленку. Несколько раз моргает, сердито отгоняя слезы. Затем, очень медленно, поднимается с дивана.

— Пойдем-ка со мной, — говорит она, и я тащусь за ней, словно крыса за дудочником, в мою прохладно-белую ванную.

Подтолкнув меня к зеркалу, Бабс приказывает:

— Сними джемпер.

Смотрю на нее умоляюще, но она неумолима:

— Снимай!

Я вся дрожу, ватные ноги подкашиваются.

— Давай, Натали!

В ее голосе столько твердости, что я безмолвно повинуюсь. Тем же властным тоном она велит мне снять юбку, колготки, футболку с длинным рукавом, — пока я не остаюсь стоять перед лучшей подругой в одном нижнем белье.

— Господи, Нэт! — восклицает Бабс.

Ее бравада куда-то исчезла, голос дрожит. Мы всматриваемся в заляпанное зеркало, — маленький оазис грязи в безукоризненной пустыне моей ванной, — так, будто там все ответы, будто можно пройти сквозь зеркало, подобно Алисе, в совершенно иную жизнь. Что ж, в моем случае так оно и есть.

— Есть такая поговорка, — возвещает Бабс. — «Невозможно быть чересчур богатым или чересчур худым». С учетом моей жалкой зарплаты, насчет первого я еще могу согласиться. Но что касается второго… Женщина, вы только посмотрите на себя! От тебя же осталась одна тень.

Немного помедлив, словно для того, чтобы всецело завладеть моим вниманием, она выносит вердикт:

— Ты как раз можешь быть чересчур худой, Нэт.

Быть худой — моя цель. Быть худой — моя единственная цель. Но я не худая. А так хочется! Таращусь в мерзкое зеркало, из которого на меня глазеет противная толстуха, похожая на огромный раздувшийся шар.

— Я не худая, — возражаю я.

Бабс смотрит так, будто я только что призналась в пылкой любовной связи с Франни.

— Ты права, Нэт, — соглашается она голосом, полным сарказма, — ты не худая.

С подозрением смотрю ей в глаза.

— Ты — тощая, ты — скелет. Мне больно на тебя смотреть. На эти тазовые кости. На эти ключицы. На эти ребра. Они так выпирают сквозь кожу, что даже страшно: как бы они ее не прорвали. Я серьезно, Натали. Ты должна есть.

Я никому ничего не должна.

— Я ем.

— И что же ты ешь?

— Много чего. На завтрак — кофе и хлебцы с маслом, на обед — яблоко, изюм, орехи, на ужин — салат, творог и овощи, может, и еще что-то, — просто сейчас не вспомнить. Я ем очень много. И всегда наедаюсь.

Чувствую себя огромной, жирной, уродливой: не женщина, а какая-то мерзкая, неповоротливая свиноматка, прожорливая, красномордая тварь. Я чувствую, как раздуваюсь с каждым проглоченным куском пищи. Я наказана за то, что нарушила первую заповедь [35] — есть не больше маленькой птички, ибо не подобает женщине много жрать. От еды толстеют, и никто больше не обратит на тебя внимания. Я чувствую, как сглаживается острота моих скул, как засасывает их рыхлая, губчатая трясина из мяса и жира; как теплым салом раздаются, слипаясь изнутри, мои бедра. В общем, будет гораздо спокойнее, если совсем завязать с едой.

— Хочешь, расскажу, чем питаюсь я? — говорит Бабс, присаживаясь на край ванны. — На завтрак — две больших тарелки хлопьев и два бутерброда с маслом, — обожаю намазывать масло толстым слоем так, чтобы оставались следы от зубов, — плюс чай и апельсиновый сок. На обед — пицца, или сэндвич с цыпленком, или печеная картошка с фасолью и сыром, и обязательно — пакет чипсов. В промежутках я, как правило, перекусываю шоколадкой или бананом. А ужинаю спагетти «болоньезе» и салатом, или жареной рыбой с картошкой и овощами, или тушеной говядиной с клецками, или карри, после чего непременно десерт: яблочная коврижка, или кусок шоколадного торта с кремом, или фруктовый салат с мороженым плюс бокал вина.

Меня аж передергивает. Это же неприлично — столько жрать! Как свинья!

— И это нормально, Нэт, — продолжает Бабс. — Иначе я почувствую себя голодной. Да и потом, я вообще люблю вкусно покушать.

Бабс смотрит на меня, и мне кажется, что она даже немножко дрожит. Когда Бабс вновь открывает рот, в ее голосе слышится сладостное вожделение.

— Ах, это сладостное чувство, — мурлычет она, — этот волшебный миг, когда отворачиваешь сверкающую серебристую фольгу и надкусываешь ароматную плитку молочного шоколада, мгновенно тающего на языке, заполняя всю тебя своей мягкой сладостью. Ну, скажи, Нэт, разве можно отказать себе в этом маленьком удовольствии?! А спагетти! Спагетти под соусом «болоньезе», таким густым и сочным. Ты даже представить себе не можешь, какое это счастье: чавкая, причмокивая, втягивать в себя длинные, шлепающие макаронины прямо с тарелки! Это же просто объедение! А потом с наслаждением жевать, и удовольствие от этого не передашь словами. У меня от одной лишь мысли о спагетти уже слюнки текут! А тост с маслом! Чуть-чуть влажный, маслянистый хруст; ни с чем не сравнимый вкус; да это же одно из основных прав человека!

Я чувствую себя половым извращенцем, который позвонил в «Секс по телефону» и теперь тяжело сопит в трубку.

Бабс замечает мои вылезшие из орбит глаза и спускается обратно на землю.

— Калории — это всего лишь энергия. Мне необходимо столько пищи, чтобы быть здоровой, чтобы выполнять мою работу. Если ты не одержима едой, то будешь есть ровно столько, сколько необходимо. Я лично ем достаточно много потому, что занимаюсь физическим трудом. Большая часть калорий все равно сжигается. Знаешь, один пончик, два пончика, — от этого не потолстеешь. Чтобы и вправду потолстеть, Нэт, нужно очень-очень постараться! Только и делать, что жрать с утра до вечера, — и никаких нарушений режима! Не меньше двенадцати пончиков в день — и это помимо обычного питания. Смотри…