Чтение онлайн

— Канун Дня святого Валентина? — продолжает Крис.

— Это шутка, — невнятно бормочу я, слишком поздно сообразив, что 14 февраля, — особый день.

Получается, я занесла топор фальшивого романтизма над его невинной головой и нашими уязвимыми отношениями. Пожелала, чтобы его чувства вылились в пестрые букеты, слащавые открыточки и сентиментальные подарки.

— Я что хотела сказать, — добавляю я поспешно. — Я хотела сказать, что завтра — День святого Валентина, но не надо ничего такого делать.

Едва справляюсь с тем, чтобы не подавиться собственными словами.

— Ну, если ты настаиваешь, — растягивает он слова. — Я буду в восемь.

— Отлично, — бормочу я. — Договорились.

Взрыв.

Когда звонит мобильник, я ношусь по «Теско», словно бык с булавкой в заднице.

— Алло? — отвечаю я, с визгом тормозя перед бесконечными рядами полок со сливками: сливки для взбивания, сливки к кофе, особо густые сливки к кофе, сгущенные сливки, густые сливки для взбивания, сливки для сметаны…

— Натали! — слышится громкий голос, и, как ни странно, вполне приветливый.

— Да? — отвечаю я осторожно.

— Это Энди. Бабс мне все рассказала! Значит, я прощен? Натали, ты прелесть! Еще одна неделя с родителями — и я превратился бы в придурка, который разгуливает в перепачканных желтком свитерах с узором и узнает о новых прическах из «Улицы Коронации». [38]

— И истратил бы целое состояние на железнодорожные билеты, — подсказываю я. — Всю оставшуюся жизнь мотаясь между Лондоном и Манчестером.

— Ты спасла меня, — подтверждает он. — Честно тебе скажу: я был на волоске! В общем… когда мне заселяться?

Я сообщу вам кое-что о семействе Барбары. Чувство застенчивости им вообще неведомо. Если бы мне предложили комнату, то я бы первым делом поинтересовалась, точно ли предложение остается в силе, — хотя бы просто из вежливости. Какое наивное простодушие — считать, что люди действительно имеют в виду то, что говорят! Все равно, что поклясться в вечной дружбе чудесной супружеской паре, с которой ты познакомилась где-нибудь на курорте, пройдя через испытание обязательным обменом адресами и пообещав непременно навестить их в их забытом богом Хаддерсфильде, а затем, месяц спустя, когда загар уже сошел и ты напрочь забыла об их существовании, вдруг получить излишне фамильярный звонок по телефону от двух незнакомцев, нахально напрашивающихся к тебе в гости на весь ближайший уикэнд!

— В воскресенье?

— Отлично, меня это вполне устраивает, — отвечает Энди. — В какое-то конкретное время?

— О господи, я даже не знаю… когда тебе удобней.

— Тогда — в три?

— Да, нормально.

— Класс! Ты только сразу скажи, сколько платить, и проинструктируй насчет домашнего распорядка, — ну, там, ночные оргии не больше пяти человек, только легкие наркотики, комендантский час с восьми тридцати?

— Комендантский час с восьми пятнадцати, — говорю я сурово. — И не более четверых в одной кровати!

Отключаясь, я улыбаюсь.

А вот Крис не улыбается. Последние три часа я угрохала на то, чтобы приготовить потрясающе изысканное пиршество: гуакамоле [39] и хрустящие картофельные шкурки со вкусом паприки (из кулинарного труда Найджеллы Лоусон «Как правильно питаться»); треска, обернутая в ломтики ветчины, с шалфеем и луковой чечевицей (опять Найджелла: эта женщина — просто гений!); шоколадный пудинг «семь минут на пару» (она же: «если не развалился, то и не надо его трогать»); свежий кориандр и лайм, привнесшие на кухню волшебный взрыв острого солнечного оптимизма; приятное потрескивание картофельных шкурок, — таких горячих и хрустящих, — взывающее к желаниям; толстая, сочная, зеленая мякоть авокадо; прохладная, скользкая белизна рыбы; сладкий розовый перламутр ветчины; коричневый блеск чечевицы; такие приятные цвета; восхитительнейший образец современного искусства; всепоглощающий аромат густого, чуть влажного шоколада, вцепляющийся в мои органы чувств, словно вампир клыками в шею. Все это время я резала, крошила, черпала, месила, чистила, мяла, пекла — и теперь наблюдаю за Крисом, смачно пожирающим все до мельчайшего кусочка. Что же до меня, то я не такая голодная, а потому тихонько потягиваю белое вино.

Но Крис не улыбается. А все потому, что, покуда он выскребает остатки клейкого пудинга из фарфоровой чашки, я объявляю, что с воскресенья здесь будет жить Энди. Время для сообщения не совсем удачное, но после дискуссии с Бабс я чувствую себя немного смелее. К тому же теперь я знаю наверняка, что ничего не получу ко Дню святого Валентина, и, раз уж я скатываюсь вниз, то можно смело падать на самое дно.

— Энди? Что еще за хрен? — спрашивает Крис.

— Брат Бабс. И решение тут исключительно деловое, — блею я, хотя внутренне вся дрожу. — Он поживет буквально пару месяцев. Пока не выедут его собственные жильцы, — добавляю я. — У него своя квартира в Пимлико. Да он нормальный парень, разве что немного скучноватый. Дело в том, что мне нужны деньги, и я… в долгу перед Бабс.

— Понятно, — говорит Крис ничего не выражающим тоном. Затем отодвигает от себя чашку и зажигает сигарету. Мне он пачку не предлагает, так что приходится воспользоваться своей.

— И чем же этот чувачок занимается?

— Я точно не знаю. Раньше занимался финансами.

Крис хрюкает. Прочесть подтекст не составляет большого труда: «типичная капиталистическая свинья».

— Ты… мы… были у него на дне рождения в мексиканском ресторане, на караоке, помнишь?

Крис презрительно выпускает из носа струю дыма.

Я стряхиваю пепел в серебряную пепельницу, купленную в «Хилз», [40] и размышляю над тем, как бы отказать Энди. Мне не хочется расстраивать Криса, но точно так же мне не хочется обижать Бабс. Я уже практически готова попросить прощения за свою глупость, когда Крис вдруг поднимается из-за стола со словами:

— Мне пора.

— Ты уходишь?

— А что? — говорит он, да еще таким тоном, от которого зачах бы целый лес.

— Нет-нет, — заикаюсь я. — Ничего.

— Хочу, чтобы ты знала, принцесса, — отрезает он уже на выходе. — Не надо мне мозги пудрить. Capisce? [41]

Никто никогда раньше не говорил мне «capisce», и потому меня охватывает восторг: пусть даже мещанский и глупый. Который вовсе не исключает того, что после ухода Криса я сажусь за стол и горько плачу: из-за своей неуклюжей бестактности, пропавшего ужина, впустую потраченных усилий, безрадостных перспектив на День святого Валентина, моей неспособности сделать нормально хоть что-нибудь так, как нужно. Однако в десять минут первого, когда я перестаю жаловаться на саму себя, до меня вдруг доходит, что впервые в жизни меня обвинили в том, что я «пудрю» мозги. И неважно, что я промокла от слез, — в этот момент я не могу не испытывать, пусть маленького, но все же чувства гордости.

Будильник я поставила на несусветную рань, но, когда он начинает пронзительно орать в семь утра, я давно уже не сплю. Так и не смогла заснуть после того, как в 1:10 позвонила Кимберли Энн: «обсудить известные нам вещи».

Вообще, Кимберли Энн — девушка умная, но, к сожалению, ее не интересует ничего, кроме Кимберли Энн, что в конечном итоге делает ее глупой. Она воображает, что умеет сопереживать, но, на самом деле, может смотреть на вещи лишь своими глазами. Да, она будет помогать вам, но не потому, что вы ей небезразличны, а потому, что ей ужасно хочется разнести по всему миру великое слово Кимберли Энн (по крайней мере, с моим отцом ей это удалось). И ведь добьется, в конце концов, того, чего хочет, — роли в кино, — так как это единственное, что ее волнует.