Чтение онлайн

Мэтт в роли Щелкунчика-Принца, втиснутый в камзол темно-красного бархата и золотой парчи. Сюдя по выпуклости на промежности, размером с хорошую репу, под колготками у него не меньше пяти суспензориев. Он скачет по сцене, словно неловкий горный козел, и величественно-надменное выражение на его лице — точная копия физиономии Оскара, чье утонченное дарование не сравнится с его самомнением. Милая, ангельская улыбка Мел не сходит с ее лица, даже когда Мэтт плюхает ее на пол, точно мешок с капустой. Я хохочу так громко, что бедняга Падди, судорожно дернувшись, просыпается.

— Клянусь, — говорю я позже, крепко обнимая всех троих, — это самая замечательная вещь, какую для меня делали, за всю мою жизнь.

Белинда становится красной как свекла, и даже Мэтт выглядит смущенным. Мел громко кричит:

— Мы хотели подарить тебе что-то особенное; и это была моя идея, я это придумала!

— Просто замечательная идея, Мел, — говорю я. — А ты потрясающая, правда, потрясающая танцовщица. А Бел! Ее игра на пианино — это вообще что-то невообразимое! Ну, а ты, — добавляю я, поворачиваясь к Щелкунчику-Принцу. — Есть ли, вообще, пределы у твоих талантов?

Мэтт награждает меня подзатыльником.

— Нахалка! Ладно, все, хватит. Давай, исчезай, пока я совсем не расчувствовался. Сегодня пятница, дело к вечеру. Уверен, тебя ждут не на одной дикой гулянке.

Они провожают меня до служебного входа. Я скачу к метро. Ага, на дикой гулянке! Ждут меня, как же! Сижу в вагоне и улыбаюсь, несмотря на то, что сдавлена между громадной американкой и каким-то мужиком, раскинувшим ноги так широко, что между ними все 180 градусов. Видок, вообще-то говоря, впечатляющий: так и хочется спросить, не занимается ли он танцами профессионально. Хотя, на самом-то деле, хочется сказать совсем другое: «Сдвинул бы ты свои лапы, козел! Ты же в общественном транспорте! Вот придешь домой — и раздвигай их там, на диване, сколько душе угодно. Ты меня сейчас совсем расплющишь!»

Вот Тони, например, считает, что за место в этом мире надо бороться. Но при этом он терпеть не может женщин, которые сидят в метро, развалившись и раздвинув ноги. Тони считает, что этим они как бы «дают пощечину» всем окружающим. Как-то раз он допустил (намеренно) ошибку, рассказав об этом своем предубеждении Франни, на что та ответила прямо в его ухмыляющееся лицо буквально следующее: «Еще одно гнетущее свидетельство примитивного, неотесанного ума». А, кстати, что она там говорила по поводу диеты? Мол, я сама помогаю подавлять себя? Но сейчас я совершенно не чувствую себя подавленной. Вспоминаю недавнее представление и — да, пусть глупо, сентиментально, чисто по-девчоночьи, — чувствую себя прекрасно. И раздвигаю коленки на дюйм.

Мое чудное настроение резко падает, как только я добираюсь до дома. В квартире тихо и темно.

Я не кричу: «Здесь есть кто-нибудь?», как это обычно делают персонажи фильмов ужасов. Стучусь в комнату Энди и — медленно и осторожно, словно ожидая, что оттуда вылетит нетопырь, — приоткрываю дверь ногой. Комната абсолютно пустая — лишь хрустальный шар одиноко поблескивает под потолком. Нетопырей тоже нет. Закрываю дверь. Тащусь в ванную. Резервная полка пуста. Делаю глубокий вдох. В воздухе еще чувствуется едва уловимый лимонный запах лосьона после бритья. Шагаю к окну и резко распахиваю его. Холодный воздух врывается внутрь, выдувая остатки лосьона. «Вот так», — говорю я. — «Вали отсюда!» С достоинством выхожу в коридор. Когда звонит телефон, трубку я поднимаю, совершенно не задумываясь: словно мамаша, берущая на руки плачущего малыша.

— Алло?

— Нэт?

Нееееееееееееееееет!

— Да, — говорю я скорбно.

— Идиотка! Это я — Бабс. Даже не верится, что ты мне не перезвонила! Я очень зла на тебя!

Как-то раз я послала Бабс в видеопрокат — взять что-нибудь «про девчонок», и она вернулась с «Жанной д’Арк».

— Тут тебе и история, и костюмы той эпохи, и девчонка в главной роли! — раскричалась она, увидев мое разочарование. — Чего тебе еще надо?

— Но это же про ВОЙНУ! — завопила я.

Мне казалось, я выразилась ясно и понятно. Как всегда, впрочем. Она знает меня так хорошо, что для меня всегда неожиданность, когда Бабс не может прочесть мои мысли. Особенно когда они такие виноватые, как сейчас. Я чуть было не начинаю умолять: «На самом деле, мы вовсе не целовались! Саймон был пьян!», как Бабс вдруг добавляет:

— Ты такая скрытная! Почему ты не сказала мне, что ищешь работу?

У меня отвисает челюсть. Деформация в мозгу такая, как если бы кошки вдруг начали гавкать. Наконец мне удается выдавить из себя:

— Что ты имеешь в виду?

— Что я имею в виду?! — гаркает Бабс. — Представь: я у своих родителей и что я слышу?! Я слышу, как мама болтает с Шейлой про то, что тебе придется работать в химчистке, хотя ты и не хочешь, — и это после того, как я решила, что все уже на мази и что ты собираешься заняться внештатным пиаром. Какая же ты все-таки! Помнишь, на днях, когда мы с тобой разговаривали, ну, ты знаешь, про супружество? Ты же ведь ни словом про это не обмолвилась.

Я сглатываю слюну. «Думай, Натали, думай. Наверняка он ей ничего не рассказал. И Франни, судя по всему, тоже. Это твой шанс». Открываю рот, из которого выходит буквально следующее:

— Ну, тот вечер, когда мы с тобой говорили о, ну, о супружестве, был вечером для, э-э, разговора о супружестве. И я думала, что было бы неправильно в такой вечер поднимать вопрос о, мм, химчистках.

Бабс смеется.

— Так ты что, совсем бросаешь пиар?

— Наполовину, — говорю я. — Буду время от времени писать кое-какие пресс-релизы. Вряд ли это означает: заниматься пиаром. Да это и не важно. С пиаром покончено.

— Тогда чем же ты собираешься заняться?

— Еще не решила. Я пока не думала.

— Я так и знала! — громче прежнего кричит Бабс. — Обычная твоя нерешительность! В общем, я тут кое-что для тебя придумала, на первое время. Вдруг тебе понравится. Да, возможно, зарплата не ах, но все лучше, чем отпаривать рубашки с утра до вечера. Ну-ка попробуй угадать.

— Понятия не имею, — блею я. Утирая пот со лба, пытаюсь понять: что же, черт возьми, произошло, что Бабс вдруг так расщебеталась? Я думала, она на грани развода.

— Ты могла бы — это пока всего лишь предположение, хорошо? — поработать в кулинарии!

— В кулинарии у твоих родителей?

Думаю, я меньше удивилась бы, предложи она мне записаться в пожарные.

— Нет, — с издевкой говорит Бабс. — У «Сейнзбериз».

Я — в кулинарии? Да это же все равно, что предложить куренку лис сторожить! Господи, кошмар какой! В окружении продуктов по десять часов в день! А себе я уже не доверяю: боюсь, не выдержу! Я ведь уже раз оступилась! Моя воля ослабла! Поезд ушел без меня! Работать на родителей Бабс… И они будут все время уговаривать меня покушать! Я превращусь в птенца, которому в глотку постоянно пихают червячков! С тем же успехом можно паковать сумки и прямиком двигать в клинику.