Чтение онлайн

Энди шепчет мне на ухо:

— Пойдем вместе в ванну.

Я напрягаюсь. Принимать ванну вдвоем — порочная выдумка, пришедшая в голову явно какому-нибудь женоненавистнику. Ладно, можно будет посушить волосы при свече.

— Да, пойдем, — тоненько блею я в ответ. Высвобождаюсь из объятий и натягиваю на себя его футболку, пытаясь отсрочить момент истины.

Поспешно покидаю тусклую безопасность гостиной: от моего счастливого состояния не осталось и следа. Мало утешает и то, что Энди, похоже, чувствует себя легко и непринужденно, — на грани самонадеянности, — расхаживая по квартире голышом. Он неторопливо идет по коридору, насвистывая что-то себе под нос, с блаженной самоуверенностью полностью одетого человека! Мое сердце трепещет: это вожделение вперемешку со страхом. Он как статуя Родена, — ну, разве что чуть помягче, — но это не имеет значения. Для меня он — само совершенство, мне хочется съесть его целиком. Вдруг соображаю, что сижу с открытым ртом, и немедленно стискиваю зубы, чтобы не поддаться жадности.

— Пытаешься рассмотреть получше? — говорит Энди с нахальной ухмылочкой на лице.

— Нет! Да! Да, точно, разглядываю тебя, такого шикарного мальчика!

— Мальчика? Мальчика! Натали, я не верю своим ушам! Мы же только что занимались этим! Какой удар по моему мужскому самомнению…

Он прикидывается потрясенным.

Я падаю в его объятья, вдыхая еще теплый запах секса. Запах опьяняет, и я борюсь с непреодолимым желанием втянуть его носом, словно бладхаунд.

— Так, значит, двух… — подыскиваю какую-нибудь изящную фразу, но не нахожу ничего более подходящего, — … э-э, моих оргазмов тебе мало? Ты, значит, хочешь еще, да?

Я заливаюсь краской. За всю свою жизнь я впервые произнесла вслух слово «оргазм» — если не считать того случая на уроке биологии, когда мы проходили амеб, и я перепутала его со словом «организм».

— Да, Натали. Я хочу еще. — При этих словах некоторые части моего тела начинают самопроизвольно подергиваться. — Сними с себя это тряпье, — тихо говорит он. — Я хочу видеть тебя.

Мы целуемся, и он начинает стягивать с меня футболку.

— Подожди… Я выключу свет, а то бьет прямо в глаза.

Энди приподнимает мне подбородок, так что я вынуждена встретиться с ним взглядом.

— Пожалуйста, Нэт, — шепчет он. — Дай мне посмотреть на тебя.

Мое желание тяжелым свинцом рушится вниз. Вяло и апатично, словно пятилетняя девчонка, поднимаю руки и жду, пока он осторожно снимет с меня футболку. Вздрагиваю, замечая его скорбный взгляд. На этот раз Энди, похоже, не знает, что сказать. Он пробегается руками вдоль моего тела: начиная с плеч и заканчивая кончиками пальцев. Он не отпускает меня. Мое прекрасное, волшебное, сказочное настроение превращается в сплошную муку: оно убито, уничтожено, растерзано и разорвано на тысячу мелких кусочков.

Высвобождая руки, я прикрываю свою наготу.

— Я, правда, ем больше, — оправдываюсь я. Похоже, мои слова его не убеждают. — Да, раньше я ела очень мало, у меня были проблемы, но сейчас я, правда, ем больше. Честное слово, — добавляю я, приседая к полу и пытаясь нащупать футболку. Но Энди откидывает ее ногой в сторону.

— Дело не только в этом, Нэт, — отвечает он ласково.

Я гляжу в зеркало и вижу там себя. Рядом с ним. У меня нездоровый вид. Я ужасно стесняюсь. Не могу придумать, что сказать.

— Набрать тебе ванну? — вдруг спрашивает он. — Похоже, тебе надо побыть немного наедине с собой.

— Нет, не надо, не беспокойся, я сама.

Энди несколько секунд колеблется, потом выпаливает:

— Тебе вовсе не нужно сдерживаться. Если хочешь, можешь поплакать.

Я едва удерживаюсь от смеха.

— Только не надо относиться ко мне, как к маленькой. А плачу я вот так! — И вдруг принимаюсь царапать свою тощую грудь. — Вот так!

Он стремительно отдергивает мою руку, — красные капли размазываются по коже, — и свирепо рычит:

— И чтоб я никогда больше этого не видел! Слышишь?! Никогда! Господи, Натали!

Оказывается, это так страшно — видеть, как мужчина приходит в такое бешенство, что даже не замечает, насколько комично выглядит со своим раскачивающимся членом. Но еще страшнее — когда понимаешь, что твоя собственная ярость так глубоко зарыта у тебя внутри, что единственный способ высвободить ее — это разодрать себя.

— О боже, — потрясенно шепчу я. — Что я наделала?

И тут из меня действительно начинают литься слезы.

Энди обрабатывает мои раны жидким антисептиком. Все это время я не перестаю громко рыдать.

— Я думала, быть худой — это хорошо! И я, я начала вызывать у себя рво-о-оту, — реву я. Да уж, не самый замечательный момент в нашей романтической истории.

— Что ж, — резко обрывает меня Энди, — придется прекратить. В этом нет необходимости!

Похоже, он сам в ужасе от своей бестолковости.

— Будто я сама не знаю! — невнятно бормочу я сквозь слезы. — Думаю, мне сейчас лучше пойти в ванную, если ты, конечно, не против.

Вымытая и одетая, чувствую себя немного лучше. Иду на цыпочках в кухню. Энди нашел, во что одеться, и теперь сидит за столом, читает газету и жует бутерброд с сыром. Заметив меня, он тактично улыбается.

— Как ты? — спрашивает он, поспешно вытирая губы и роняя бутерброд на стол так, будто хлеб весь в зеленой плесени.

Слабо улыбаюсь:

— Неплохо для психопатки. — Делаю паузу. — Ты ешь, не стесняйся. И не бойся — я не упаду в обморок. Я даже вроде как сама проголодалась.

— Неудивительно! — говорит Энди с благодарностью в голосе. — После таких-то упражнений!

Мы смеемся. Мы с ним сейчас больше похожи на пару одержимых маньяков, невольно попавших в переполненное, кишащее микробами метро в часы пик, чем на двух людей, только что славно потрахавшихся, — и не один, а целых два раза.

— Если я сделаю тебе бутерброд, ты его съешь? — спрашивает Энди, вытирая руки о джинсы.

— Ой! Н-ну да. Одна бровь Энди изумленно ползет вверх. — Смотря, с чем бутерброд, — добавляю я поспешно. Бровь чуть сползает вниз. — Без масла, — еще чуть вниз, — тонюсенький ломтик сыра и помидор, — вниз, — а хлеб обязательно серый, — бровь уже на обычном месте.

Я сижу за столом, наблюдая, как он сооружает бутерброд по спецпсихзаказу. Говорю себе: это прогресс. В конце концов, первый шаг к лечению арахнофобии — это показать арахнофобу фотографию хорошенького, миленького дитеныша-паучка, а ласкать здоровых, мохнатых тарантулов — это уже потом, гораздо позже. Возможно, Энди надо было сначала нарисовать мне маленькую булочку.

— Знаешь, Нэт, я считаю тебя такой привлекательной, что это даже неприлично. — Я жду. Чувствую, что сейчас последует «но». — Но уверенность в себе гораздо привлекательнее страха.