Чтение онлайн

Домета будто громом ударило.

«Этот чертов Ассад-бей чуть ли не слово в слово повторяет все, что я говорил дяде Джабару. Ну, хорошо, пусть они правы. Так тем более нужно бороться за нашу Палестину, чтобы ее не добили чужие. Кто эти чужие? Лина говорила, все люди друг другу чужие. Что уж тогда говорить о народах! Мы чужие евреям, евреи — нам. Меня к ним тянуло, потому что мне казалось, они помогут нам вернуться к былому величию, но я ошибся. И дело не столько в том, что евреи меня обманули, сколько в том, что чужими руками хорошо жар загребать».

Козырев попросил слова, и Рита устремила на него сияющий взгляд.

— Для меня мерило хорошей книги — желание быть ее автором. И сейчас я испытал такое желание. Хотя у писателей не принято хвалить друг друга, примите мои поздравления, Ассад-бей. Если бы вы не читали нам по-немецки, я сказал бы, что это — настоящая русская проза, не испорченная всякими выкрутасами. Скорее издавайте книгу!

Польщенный, Ассад-бей приложил руку ко лбу, к губам, к груди и поклонился Козыреву.

Давид Флегер начал на все лады расхваливать детали.

— Это просто поразительно, что Ассад-бей знает даже то, как евнухи в гареме обращаются с женщинами, как делают сыр в горной деревне, какая вода в тамошнем источнике и как выглядят тифлисские бани. Я в этих банях был и должен сказать, что просто поражен точностью описания. В гареме я, правда, не был, но… — Флегер переждал смех, — но не сомневаюсь, что Ассад-бей нарисовал точную картину. Однако, господа, хочу обратить ваше внимание совсем на другое. Автор сказал, что Восток агонизирует, а в романе это не чувствуется. Наоборот, его Восток молод, не испорчен нашей европейской гнильцой, и это наполняет роман неотразимым обаянием.

Вслед за Флегером выступил один из немцев, написавший докторскую диссертацию «Значение пейзажа в позднем творчестве Тургенева»:

— Я восхищен, господа! Герр Ассад-бей пишет так, как будто немецкий — его родной язык.

— Азиз, — обратилась к Домету Рита, — а вы не хотите сказать несколько слов? Ведь Восток — ваш дом.

Домет увидел, как Лина насторожилась и повернулась к нему. Всем своим видом она говорила: «Ну, вам же нравится. Ну, скажите, что нравится».

— Я испытываю двойственное чувство, — начал Домет. — В этой интереснейшей книге в самом деле много Востока. Может быть, даже слишком много. Такое впечатление, что автор хочет рассказать все, что он знает о жизни на Востоке, а это уже попахивает этнографией.

Ассад-бей поежился. Лина сердито поджала губы и отвернулась, но Домет не мог остановиться:

— А главное — автор сделал отрицательным героем армянина. Это коробит, когда вспоминаешь, что турки сделали с армянами. И еще…

— Во-первых, — резко перебил Домета Ассад-бей, — хорошо бы обойтись без политики. Но уж если вы ее коснулись, вам следовало бы знать, что армяне собирались перебить всех турок и те просто их опередили. Во-вторых, позвольте спросить, кого вы хотели бы видеть в роли злодея? Араба? Русского? Немца? Еврея?

В комнате стало тихо. Лина смотрела в пол. Напряжение разрядил Фридберг.

— А кстати, почему у вас среди героев нет ни одного еврея? — спросил он. — Насколько я знаю, в Баку их — пруд пруди.

— Я хочу внести уточнение, — вмешался Головинкер. — В романе господина Ассад-бея евреи есть, и даже дважды: один раз они сошли с трапа в Баку, а второй раз над ними смеется Нино.

«Сумеречники» захохотали.

— Я тоже хочу кое-что сказать в связи с замечанием господина Фридберга, — раздался низкий голос немецкого доцента — специалиста по Достоевскому. — Не понимаю, зачем искать в романе евреев. Почему они там обязательно должны быть? Они что, пуп земли? Их всюду не любят, и это не секрет. Достаточно обратиться к великой русской литературе — скажем, к Достоевскому, Гоголю. Позволю себе спросить герра Домета, у него в Палестине арабы евреев любят?

Все повернулись к Домету.

— Нет, — ответил он.

— Вот видите, — обрадовался доцент. — Если писатели будут решать еврейский вопрос так же, как в Германии, это только пойдет на пользу мировой литературе.

Наступила гробовая тишина.

— Господа, — первой пришла в себя Рита, — вернемся к обсуждению книги.

— А разве мы не о ней говорим? — сказал с места Голданский. — Я не согласен с господином Дометом. Я, правда, на Востоке не был, но никакая это не этнография, а замечательный роман.

— Вы искажаете мое выступление, — парировал Домет, косясь в сторону Лины, но ее спина не выражала ничего хорошего. — Я сказал, что это — интересная книга и готов повторить. А этнография — не оскорбление. Ассад-бей досконально знает предмет. Просто по отрывкам трудно судить о книге в целом. Вполне может быть, что я поторопился.

Лина повернулась к Домету и наградила улыбкой раскаявшегося грешника.

6

На следующий день Домет набрал Линин номер, приготовившись извиняться за свое выступление, но услышал:

— Боже, Азиз, как хорошо, что вы позвонили. Приезжайте скорей, а не то я наложу на себя руки.

— Что случилось? Лина, вы плачете?

— Азиз, дорогой, приезжайте скорее. Я одна. Мне плохо.

Домет бросился из дому, по дороге купил бутылку водки, букет фиалок и помчался к Лине.

Дом обшарпанный, в подъезде чем-то воняет да еще в лифте вместо кнопки нужного ему четвертого этажа торчит спичка.

Лина встретила его в поношенном домашнем платье, с опухшими от слез глазами. Извинившись, она ушла в ванную.

Комната напоминала ту, что Лина снимала в Тель-Авиве. Похожая кровать с шарами, которую он столько раз вспоминал. За ней — буфет, шкафчик, две полки с книгами. Правда, вещи теперь висят не за занавеской, а в платяном шкафу. Наверно, хозяйский. На столике у окна — подержанная пишущая машинка, рядом — два ободранных стула, на одном из них — папка для бумаг, в углу — некое подобие кухни: примус, тарелки, кастрюля.

— Вот мои апартаменты, — сказала Лина, выйдя из ванной уже с подкрашенными губами и в другом платье.

— Это вам, — Домет протянул Лине фиалки.

— Как мило, — Лина чмокнула Домета в щеку и понюхала фиалки. — Пахнут Россией.

— Я еще и водку принес, — сказал Домет.

— Ах, так не только я, вы тоже читаете мысли. Ужасно хочется выпить. Снимите машинку со столика, она тяжелая.

Домет снял машинку, и Лина поставила бутылку, два стакана и нарезанный хлеб.

— Вы уж извините, Азиз, деньги кончились. Давно заказов не было.

— Каких заказов?

— На перепечатку. Я ведь перепечаткой зарабатываю на жизнь.