Я знаю его внуков и правнуков, в которых длится бег его крови.
Знаю, что жизнь его обращена к стольким людям, сколько есть их на белом свете, и это не может быть безответно и бесследно.
Но на самом деле я знаю, что утешения нет.
1978
Свеча
Геннадию Шпаликову
Всего-то – чтоб была свеча,свеча простая, восковая,и старомодность вековаятак станет в памяти свежа.И поспешит твоё перок той грамоте витиеватой,разумной и замысловатой,и ляжет на душу добро.Уже ты мыслишь о друзьяхвсё чаще, способом старинным,и сталактитом стеариннымзаймёшься с нежностью в глазах.И Пушкин ласково глядит,и ночь прошла, и гаснут свечи,и нежный вкус родимой речитак чисто губы холодит.1960
Сентябрь
Ю. Нагибину
Какие новости у вас в календаре?А впрочем, мне до них какое дело —и в январе живу, как в сентябре,настойчиво и оголтело.Сентябрь, не отводи твое крыло,твое крыло оранжевого цвета.Отсрочь твое последнее числои подари мне промедленье это.Повремени и не клонись ко сну.Охваченный желанием даренья,как и тогда, транжирь свою казну,побалуй все растущие деревья.Что делалось! Как напряглась трава,чтоб зеленеть с такою полнотою,и дерево, как медная труба,сияло и играло над землею.На палисадники, набитые битком,все тратилась и тратилась природа,и георгин показывал бутон,и замирал, и ожидал прироста.Испуганных художников толпана цвет земли смотрела воровато,толпилась, вытирала пот со лба,кричала, что она не виновата:она не затевала кутерьму,и эти краски красные пролитыне ей – и в доказательство томуказала свои бедные палитры.Вы не виновны! На другой мотиввы мажете холсты до одуренья.По меньшей мере – здесь шалил Матисси, как за кисти, брался за деревья.Он виноват, но виноват давно!Бывает слабость в старом человеке.Но все это, что желто и красно,что зелено, – пусть здравствует вовеки!Как пачкались, как били по глазам,как нарушались прежние расцветки.И в этом упоении базарвсе понижал на яблоки расценки.Январь 1960
«Когда моих товарищей корят…»
Андрею Вознесенскому
Когда моих товарищей корят,я понимаю слов закономерность,но нежности моей закаменелостьмешает слушать мне, как их корят.Я горестно упрёкам этим внемлю,я головой киваю: слаб Андрей!Он держится за рифму, как Антейдержался за спасительную землю.За ним я знаю недостаток злой:кощунственно венчать «гараж» с «геранью»,и всё-таки о том судить Гераклу,поднявшему Антея над землёй.Оторопев, он свой автопортретсравнил с аэропортом, —это глупость.Гораздо больше в нём азарт и гулкостьнапоминают мне автопробег.И я его корю: зачем ты лих?Зачем ты воздух детским лбом таранишь?Всё это так. Но всё ж он мой товарищ.А я люблю товарищей моих.Люблю смотреть, как, прыгнув из дверей,выходит мальчик с резвостью жонглёра.По правилам московского жаргоналюблю ему сказать: «Привет, Андрей!»Люблю, что слова чистого глоток,как у скворца, поигрывает в горле.Люблю и тот, неведомый и горький,серебряный какой-то холодок.И что-то в нём, хвали или кори,есть от пророка, есть от скомороха,и мир ему – горяч, как сковородка,сжигающая руки до крови.Всё остальное ждёт нас впереди.Да будем мы к своим друзьям пристрастны!Да будем думать, что они прекрасны!Терять их страшно, Бог не приведи!1963
«Ремесло наши души свело…»
Андрею Вознесенскому
Ремесло наши души свело,заклеймило звездой голубою.Я любила значенье своёлишь в связи и в соседстве с тобою.Несказанно была хорошатолько тем, что в первейшем сиротствебескорыстно умела душахлопотать о твоём превосходстве.Про чело говорила твоё:я видала сама, как дымилосьмеж бровей золотое тавро,чьё значенье – Всевышняя милость.А про лоб, что взошёл надо мной,говорила: не будет он лучшим!Не долеплен до пяди седьмойи до пряди седой не доучен.Но в одном я тебя превзойду,пересилю и перелукавлю!В час расплаты за Божью звездуя спрошу себе первую кару.Осмелею и выпячу лоб,похваляясь: мой дар – безусловен,а второй – он не то чтобы плох,он – меньшой, он ни в чём не виновен.Так положено мне по уму,так исполнено будет судьбою.Только вот что. Когда я умру,страшно думать, что будет с тобою.1972
«За что мне всё это?..»
Андрею Вознесенскому
За что мне всё это? Февральской теплыни подарки,поблажки небес: то прилив, то отлив снегопада.То гляну в окно: белизна без единой помарки,то сумерки выросли, словно растения сада.Как этого мало, и входит мой гость ненаглядный.Какой ты нарядный, а мог оборванцем скитаться.Ты сердцу приходишься братом, а зренью – наградой.О, дай мне бедою с твоею звездой расквитаться.Я – баловень чей-то, и не остаётся оружьяума, когда в дар принимаю твой дар драгоценный.Входи, моя радость. Ну, что же ты медлишь, Андрюша,в прихожей, как будто в последних потёмках за сценой?Стекло о стекло, лоб о губы, а ложки – о плошки.Не слишком ли это? Нельзя ли поменьше, поплоше?Боюсь, что так много. Ненадобно больше, о Боже.Но ты расточитель, вот книга в зелёной обложке.Собрат досточтимый, люблю твою новую книгу,ещё не читая, лаская ладонями глянец.Я в нежную зелень проникну и в суть её вникну.Как всё – зеленеет – куда ни шагнёшь и ни глянешь.Люблю, что живу, что сиденье на ветхом диванегостей неизбывных его обрекло на разруху.Люблю всех, кто жив. Только не расставаться давайте,сквозь слёзы смотреть и нижайше дивиться друг другу.1975
«Наскучило уже, да и некстати…»
Евгению Евтушенко
Наскучило уже, да и некстатио знаменитом друге рассуждать.Не проще ль в деревенской благодатибесхитростно писать слова в тетрадь —при бабочках и при окне открытом,пока темно и дети спать легли…О чём, бишь? Да, о друге знаменитом.Свирепей дружбы в мире нет любви.Весь вечер спор, а вам ещё не вдоволь,и всё о нём, и всё в укор ему.Любовь моя – вот мой туманный довод.Я не учёна вашему уму.Когда б досель была я молодая,всё б спорила до расцветанья щёк.А слава что? Она – молва худая,но это тем, кто славен, не упрёк.О грешной славе рассуждайте сами,а я ленюсь, я молча посижу.Но чтоб вовек не согласиться с вами,что сделать мне? Я сон вам расскажу.Зачем он был так грозно вероятен?Тому назад лет пять уже иль шестьприснилось мне, что входит мой приятельи говорит: – Страшись. Дурная весть.– О нём? – О нём. – И дик и слабоуменстал разум. Сердце прервалось во мне.Вошедший строго возвестил: – Он умер.А ты – держись. Иди к его жене.Глаза жены серебряного цвета:зрачок ума и сумрак голубой.Во славу знаменитого поэтамой смертный крик вознёсся над землей.Домашние сбежались. Ночь крепчала.Мелькнул сквозняк и погубил свечу.Мой сон прошёл, а я ещё кричала.Проходит жизнь, а я ещё кричу.О, пусть моим необратимым прахомприснюсь себе иль стану наяву —не дай мне Бог моих друзей оплакать!Всё остальное я переживу.Что мне до тех, кто правы и сердиты?Он жив – и только. Нет за ним вины.Я воспою его. А вы – судите.Вам по ночам другие снятся сны.1974
Зимняя замкнутость
Булату Окуджаве
Странный гость побывал у меня в феврале.Снег занёс мою крышу ещё в январе,предоставив мне замкнутость дум и деяний.Я жила взаперти, как огонь в фонареили как насекомое, что в янтареуместилось в простор тесноты идеальной.Странный гость предо мною внезапно возник,и тем более странен был этот визит,что снега мою дверь охраняли сурово.Например – я зерно моим птицам несла.«Можно ль выйти наружу?» – спросила.«Нельзя», —мне ответила сильная воля сугроба.Странный гость, говорю вам, неведомый гость.Он прошёл через стенку насквозь, словно гвоздь,кем-то вбитый извне для неведомой цели.Впрочем, что же ещё оставалось ему,коль в дому, замурованном в снежную тьму,не осталось для входа ни двери, ни щели.Странный гость – он в гостях не гостил, а царил.Он огнём исцелил свой промокший цилиндр,из-за пазухи выпустил свинку морскуюи сказал: «О, пардон, я продрог, и притомя ушибся, когда проходил напроломв этот дом, где теперь простудиться рискую».Я сказала: «Огонь вас утешит, о гость.Горсть орехов, вина быстротечная гроздь —вот мой маленький юг среди вьюг справедливых.Что касается бедной царевны морей —ей давно приготовлен любовью моейплод капусты, взращённый в нездешних заливах».Странный гость похвалился: «Заметьте, мадам,что я склонен к слезам, но не склонны к следаммои ноги промокшие. Весь я – загадка!»Я ему объяснила, что я не педанти за музыкой я не хожу по пятам,чтобы видеть педаль под ногой музыканта.Странный гость закричал: «Мне не нравится тонваших шуток! Потом будет жуток ваш стон!Очень плохи дела ваших духа и плоти!Потому без стыда я явился сюда,что мне ведома бедная ваша судьба».Я спросила его: «Почему вы не пьёте?»Странный гость не побрезговал выпить вина.Опрометчивость уст его речи свелалишь к ошибкам, улыбкам и доброму плачу:«Протяжение спора угодно душе!Вы – дитя моё, баловень и протеже.Я судьбу вашу как-нибудь переиначу.Ведь не зря вещий зверь чистой шерстью белел —ошибитесь, возьмите счастливый билет!Выбирайте любую утеху мирскую!»Поклонилась я гостю: «Вы очень добры,до поры отвергаю я ваши дары.Но спасите прекрасную свинку морскую!Не она ль мне по злому сиротству сестра?Как остра эта грусть – озираться со снасредь стихии чужой, а к своей не пробиться.О, как нежно марина, моряна, морянеизбежно манят и минуют меня,оставляя мне детское зренье провидца.В остальном – благодарна я доброй судьбе.Я живу, как желаю, – сама по себе.Бог ко мне справедлив и любезен издатель.Старый пёс мой взмывает к щеке, как щенок.И широк дивный выбор всевышних щедрот:ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль.А вчера колокольчик в полях дребезжал.Это старый товарищ ко мне приезжал.Зря боялась – а вдруг он дороги не сыщет?Говорила: когда тебя вижу, Булат,два зрачка от чрезмерности зренья болят,беспорядок любви в моём разуме свищет».Странный гость засмеялся. Он знал, что я лгу.Не бывало саней в этом сиром снегу.Мой товарищ с товарищем пьёт в Ленинграде.И давно уж собака моя умерла —стало меньше дыханьем в груди у меня.И чураются руки пера и тетради.Странный гость подтвердил: «Вы несчастны теперь».В это время открылась закрытая дверь.Снег всё падал и падал, не зная убытка.Сколь вошедшего облик был смел и пригож!И влекла петербургская кожа калошслед – лукавый и резвый, как будто улыбка.Я надеюсь, что гость мой поймёт и зачтёт,как во мраке лица серебрился зрачок,как был рус африканец и смугл россиянин!Я подумала – скоро конец февралю —и сказала вошедшему: «Радость! Люблю!Хорошо, что меж нами не быть расставаньям!»1965
А остальное – обойдется,приложится, как ты сказал.Вот зал, и вальс из окон льется.Вот бал, а нас никто не звал…
С Булатом Окуджавой
Песенка для Булата
Мой этот год – вдоль бездны путь.И если я не умерла,то потому, что кто-нибудьвсегда молился за меня.Всё вкривь и вкось, всё невпопад,мне страшен стал упрёк светил,зато – вчера! Зато – Булат!Зато – мне ключик подарил!Да, да! Вчера, сюда вошед,Булат мне ключик подарил.Мне этот ключик – для волшебств,а я их подарю – другим.Мне трудно быть не молодойи знать, что старой – не бывать.Зато – мой ключик золотой,а подарил его – Булат.Слова из губ – как кровь в платок.Зато на век, а не на миг.Мой ключик больше золотой,чем золото всех недр земных.И всё теперь пойдёт на лад,я буду жить для слёз, для рифм.Не зря – вчера, не зря – Булат,не зря мне ключик подарил!1972
Снегопад
Булату Окуджаве
Снегопад своё действие начали ещё до свершения тьмыПеределкино переиначилв безымянную прелесть зимы.Дома творчества дикую кличкуон отринул и вытер с доскии возвысил в полях электричкудо всемирного звука тоски.Обманувши сады, огороды,их ничтожный размер одолев,возымела значенье природыневеликая сумма дерев.На горе, в тишине совершенной,голос древнего пенья возник,и уже не села, а вселеннойты участник и бедный должник.Вдалеке, меж звездой и дорогой,сам дивясь, что он здесь и таков,пролетел лучезарно здоровыйи ликующий лыжник снегов.Вездесущая сила движенья,этот лыжник, земля и луна —лишь причина для стихосложенья,для мгновенной удачи ума.Но, пока в снегопаданье строгомясен разум и воля свежа,в промежутке меж звуком и словомопрометчиво медлит душа.1968
Воспоминание о Ялте
Булату Окуджаве
В тот день случился праздник на земле.Для ликованья все ушли из дома,оставив мне два фонаря во мглепо сторонам глухого водоёма.Ещё и тем был сон воды храним,что, намертво рождён из алебастра,над ним то ль нетопырь, то ль херувимулыбкой слабоумной улыбался.Мы были с ним недальняя родня —среди насмешек и неодобреньяон нежно передразнивал менязначеньем губ и тщетностью паренья.Внизу, в порту, в ту пору и всегда,неизлечимо и неугасимопульсировала бледная звезда,чтоб звать суда и пропускать их мимо.Любовью жёгся и любви училвид полночи. Я заново дивиласьнеистовству, с которым на мужчини женщин человечество делилось.И в час, когда луна во всей красетак припекала, что зрачок слезился,мне так хотелось быть живой, как все,иль вовсе мёртвой, как дитя из гипса.В удобном сходстве с прочими людьмине сводничать чернилам и бумаге,а над великим пустяком любвибесхитростно расплакаться в овраге.Так я сидела – при звезде в окне,при скорбной лампе, при цветке в стакане.И безутешно ластилось ко мнепричастий шелестящих пресмыканье.9 мая 1969
Письмо Булату из Калифорнии
Что в Калифорнии, Булат, —не знаю. Знаю, что прелестный,пространный край. В природе летнейпохолодает, говорят.Пока – не холодно. Блеститпростор воды, идущий зною.Над розой, что отрадно взору,колибри пристально висит.Ну, вот и все. Пригож и юннарод. Июль вступает в розы.А я же «Вестником Европы»свой вялый развлекаю ум.Все знаю я про пятый годстолетья прошлого: раздоры,открытья, пререканья, вздорыи что потом произойдет.Откуда «Вестник»? Дин, мой друг,славист, профессор, знаний светоч,вполне и трогательно сведущв словесности, чей вкус и звукнигде тебя, нигде меняне отпускает из полона.Крепчает дух Наполеона.Графиня Некто умерла,до крайних лет судьбы дойдя.Все пишут: кто стихи, кто прозу.А Тот, кто нам мороз и розупреподнесёт, – ещё дитябезвестное, но не вполне:он – знаменитого поэтаплемянник, стало быть, роднеизвестен. Дальше – буря, мгла.Булат, ты не горюй, всё вродео'кей. Но «Вестником Европы»зачитываться я могла,могла бы там, где ты и ябрели вдоль пруда Химок возле.Колибри зорко видит в розенасущный смысл житья-бытья.Меж тем Тому – уже шесть лет!Ещё что в мире так же дивно?Всё это удивляет Дина.Засим прощай, Булат, мой свет.1977