Чтение онлайн

В пролете каменной лестницы ее взгляд упал на узкое окно — просто дыра в камне, без стекла, открытая всем ветрам. Ослепительная белизна снега обожгла глаза, высота снаружи была огромной — падать и падать — и тут же закружилась голова. Эльза схватилась рукой за стену, испугалась, что камень под ладонью сейчас просядет, и она провалится туда, но ничего не случилось, и никто не обернулся на шорох, не обратил на нее внимания, и пришлось собраться с духом и поспешить, чтобы не потеряться.

Процессия уже свернула за угол, а Эльза растерялась: с другой стороны от поворота дверной проем открывал выход в лес. Она остановилась в замешательстве, разглядывая опавшую серую листву, густую, словно ковер на земле, влажные мшистые древесные стволы, клубящиеся меж деревьев сумерки, бесцветное небо…

Оглянулась, вспоминая, что видела на лестнице: снег, снег, бесконечный снег и унылый свист ветра. Но как же так? Тут, в этом лесу, стоит не зима — осень, и снега нет в помине, и все какое-то непонятное, серое или блеклое, совершенно не обжигающее глаза, а убаюкивающее, манящее и в то же время пугающее…

Только теперь Эльза сообразила, что смотрит даже не в дверной проем, там не было косяка или петель как таковых, а просто в провал в стене или в размытое пятно экрана. По ту сторону реальности, в самой дали, где деревья сгущались, ей вдруг почудился человеческий силуэт. Он приближался, уже можно было различить светлую одежду — и тут по спине Эльзы побежали мурашки, она развернулась и изо всех сил побежала за другими послушниками. На нее, запыхавшуюся, взволнованную, наконец-то посмотрели, но по выражению лиц Эль поняла: никто из них не видел тот проем и тот лес, никто не заметил ничего необычного, как она. Что это? Она сходит с ума? Или это происки высших сил? Тех сил, которые научили ее сводного брата ходить сквозь стены…

К настоятелю заходили по одному, это напомнило Эльзе, как мать набирала слуг для работы. Дождавшись своей очереди, она вошла в комнатушку. Из мебели тут была узкая кровать у стены, застеленная шерстяным покрывалом, и стол с принадлежностями для письма. Хозяин помещения, не старый еще, но уже седоватый и полный, с первой секунды не скрывал, что новая послушница не пришлась ему по душе. С презрительным выражением он оглядел ее тонкую фигуру, задержался взглядом на чертах лица, далеких от простолюдинки. Эльза чуть потупилась в надежде, что это движение примут за жест смирения. Светловолосый парик, который она носила, за дни пути свалялся и сидел на голове, как пакля.

— Жизнь у нас здесь тяжелая, — начал мужчина.

— Моя мирская жизнь была не легче, — едва слышно проговорила она.

— Работать надо много. Деления на тяжелую работу для мужчин и легкую для женщин нет, — он откинулся на спинку стула, сверля ее недружелюбным взглядом.

— Дома мы помощников не держали, — с готовностью откликнулась Эльза, — стирать, мыть умею, за больными ходить, за животными.

Она покосилась в угол комнаты. С самого начала, как вошла, заметила там еще одного человека и ждала, что он вот-вот заговорит, тоже примется задавать вопросы, но незнакомец лишь молчал и смотрел на нее поверх головы настоятеля. Сам настоятель, казалось, даже не замечал его присутствия. Эльза набралась смелости и посмотрела в упор — и человек выдержал ее взгляд, слегка улыбаясь. Лицо у него было черное-черное, будто вымазанное краской или углем, а костюм — наоборот, белый, парадный, из тех, в которых на торжественные мероприятия ходят или в темпле брачуются.

И снова ей вспомнился призрачный лес и светлая фигура, идущая к ней из глубины чащи…

— Не вижу я в твоем сердце искренней любви к пресвятому светлому богу, дочь моя, — прервал ее размышления грубый голос настоятеля, — а без любви этой у нас делать нечего. Не твоя стезя, видимо. Иди ищи себе другой путь.

Любви? Эльзе хотелось расхохотаться. Видимо, собеседник и впрямь проницателен, если насквозь ее разглядел. Но вместо того, чтобы признаться, она только крепче стиснула зубы.

— Любовь моя велика. Позвольте трудом на общее благо доказать это.

— Боюсь, у нас не тот труд, к которому ты привыкла, — отрезал мужчина.

Он уже сделал движение рукой, собираясь отослать Эльзу прочь, и ее сердце ухнуло вниз, словно в то самое узкое окошко провалилось. Если ее не примут послушницей, если отошлют прочь — все пропало. Конечно, Эльза родилась изнеженной благородной аристократкой, тут настоятель не ошибался, но она еще оставалась частью своей семьи, а в их семье характеры у всех были непростые. Оглядевшись, она вмиг приняла решение, схватила с края кровати монашескую плеть из дубленой кожи, размахнулась как следует и со свистом опустила ее себе на плечо.

Глаза тут же защипало — в детстве так случалось, если палец ножом случайно резала — по спине разлилось тепло, но внутри не было боли, только ярость от того, что кто-то посмел чинить препятствия на ее пути.

— Сколько еще нужно, чтобы доказать? — спросила она с вызовом, но посмотрела почему-то не на мужчину за столом, а на чернолицего молчаливого наблюдателя.

Показалось, что тот улыбнулся чуть-чуть шире.

— Хватит, — поморщился настоятель, — Ступай. Натаскай воды да помойся, на первое время на кухню тебя определим, а там грязи не место.

Эльза действительно не принимала ванну уже давно, не предпринимала попыток даже умыться снегом, как это делали остальные ее спутники, но поступала так умышленно. Краска, придающая ее бледной аристократической коже более неблагородный цвет, еще имелась в запасе, но рано или поздно кончится, а как быстро получится найти Иву — неизвестно, поэтому лучше поэкономить. Грязь же естественным образом помогала замаскироваться. Да и на кухню Эльзе не хотелось, пришлось бы целый день у плиты торчать, на разведку не выйдешь, о других затворниках многого не разузнаешь.

— Я не могу помыться, — виновато насупилась она, — это… это мой обет укрощения плоти. Покойный муж всегда говорил, что я очень красивая и нравлюсь другим мужчинам. Я гордилась этим, не скрою. Теперь избавляюсь от ложной гордыни.

— Ну что ж, — настоятель пожевал губами, ответ его вполне удовлетворил, — будешь тогда полы мыть и отхожие места. Для замарашки самое лучшее дело. Ступай, тебе дадут тряпки и ведра.

Напоследок, у самого порога, Эльза обернулась — никакого человека с черным лицом в углу не было.

Остаток дня она потратила на то, чтобы устроиться на новом месте. Настоятель не шутил, когда говорил, что работы будет невпроворот. Водопровода, как в благоустроенных столичных домах, тут не построили, поэтому приходилось ведрами таскать снег с монастырского двора, растапливать над огнем и пускать в ход. Старшая монахиня сразу предупредила новую послушницу, что в гостевую часть ее не пустят, туда направляют только опытных и лучших, так что придется драить неотапливаемые комнаты и коридоры, а не раскатывать губу на работу в теплых покоях. Эльза не возражала. Она трудилась в поте лица, радуясь, что это даже помогает согреться, а сама внимательно смотрела и слушала, надеясь обнаружить хотя бы крохотный намек на потерянную девочку.

Как только наступила ночь, она упала в постель без сил, забыв поужинать куском черного хлеба и кружкой горячего чая, которые полагались перед сном.

Среди ночи Эльза проснулась от странных звуков. Сначала она с трудом приподняла тяжелые веки, но потом рывком распахнула глаза и села на постели. Вокруг творилось что-то невообразимое. Остальные девять послушниц, с которыми ее поселили в одной комнате, бились в судорогах, рвали на себе ночные рубахи и волосы, предавались экстазу. Это походило на всеобщее буйное помешательство, но Эльза, с которой со времени появления в монастырях уже несколько раз происходили необъяснимые вещи, восприняла все более-менее спокойно. Она уже поняла, что тут дело нечисто, и лишь больше уверилась, что движется в правильном направлении. Где еще ведьмаку прятать пленницу, как не в зачарованных местах?