Чтение онлайн

Девушки, входившие в делегацию послов, оделись тоже в разные цвета: одна в небесно-голубом, другая — в солнечно-желтом, третья — в цветочно-алом и четвертая — в огненно-оранжевом. На предплечьях красовались широкие металлические браслеты. Ладони и длинные волосы были выкрашены в тон платьям. Интересно, нардинийки вынимают свои украшения из сосков, когда кормят детей? Министр иностранных дел предупреждал, что национальные одежды — дань уважения правителю, с визитом к которому явились, и в обычной жизни все эти люди скорее всего выглядят не столь вычурно, но представить для них другой вид было трудно.

Венчали процессию рабы, с трудом, по двое и по трое, втащившие в зал тяжелые кованые сундуки, выполненные опять же в виде фигур драконов. Крышки в виде голов удерживали висевшие в районе "шеи" массивные замки; крылья, когти, лапы и хвост, обернутый вокруг туловища, — все выглядело вполне реалистично. Кем бы ни был мастер, создавший такое, он явно потратил не один день, а может, и год, на работу.

Благородные цирховийцы из числа допущенных к приему делегации таращились во все глаза. И на полуголых девок с украшениями в сосках, и на кайфующих жрецов, и на разноцветных послов. Нардинийцы заметно мерзли в своих тонких одеяниях, то и дело покрывались мурашками и поеживались, косились на стрельчатые окна, но держали на лицах приветливые улыбки. За окнами густо валил снег.

Посол в розовом — похоже, глава делегации — выступил вперед и заговорил зычным голосом:

— Великий император, первый дракон Нардинии, Мирового океана, Раскаленных островов, Мертвых земель и Проклятой пустыни и великая императрица, первая мать Нардинии, Мирового океана, Раскаленных островов, Мертвых земель и Проклятой пустыни приветствуют великого канцлера объединенных земель Цирховии и Дардании.

Говорил он на общем языке — как хорошо, что люди придумали общий язык. Когда-то в Цирховии общались на древнедарданийском, а в Нардинии — на древненардинийском, но те времена прошли, оставив полузабытые языки жрецам да монахам. Нормальное современное общество понимает друг друга везде, даже за океаном. Но кто-то должен поправить посла, с упоением держащего речь. Димитрий — не великий канцлер, он просто наместник, просто дальний родственник настоящего правителя, случайно оказавшийся старшим в очереди на трон. Почему никто не поправляет?

Северина, которая во время приема сидела на своем положенном месте — на бархатной подушечке, брошенной на верхнюю ступень рядом с троном супруга, — осторожно повернула голову. Какое холодное лицо у Димитрия, какая неприятная улыбка у Алана, притаившегося за спиной брата и положившего руку на позолоченное изголовье. Как блестят глаза побочного сына, словно именно ему произносят хвалебную речь. Этот поправлять не станет, уж точно. Карги Ирис здесь нет, притворилась больной, и на том спасибо.

А прием обещал стать долгим. Послы явились поздравлять правителя соседней страны с минувшими празднествами в честь восхождения светлого бога — странные они, чтят не только своих, но и помнят чужих, в которых другие верят. И ведь пока все поздравления не передадут, не успокоятся, а потом еще череда вручения подарков…

Димитрий чхать на них хотел, по лицу же видно, и подарков им никогда не отправлял, и вообще вряд ли даже представление имел, когда именины у того или иного нардинийского бога. Может, министры за него суетились, обменивались делегациями? Северина всегда была так далека от правительственных дел.

Она уселась поудобнее и провернула фокус, которому научилась еще в детстве. Когда постоянно маешься от скуки в четырех стенах и не имеешь возможности наслаждаться окружающим миром, открываешь для себя другой, внутренний мир. Достаточно погрузиться в собственные мысли и мечты — и физических преград для полета души больше нет.

Кто моя плохая девочка? Кто моя маленькая волчица?

Ян умеет говорить это особым тоном, ни у кого больше такого умения нет. И любовь у него такая… неповторимая, словно золотая волна, которая накрывает с головой, окутывает, забирает все наболевшее, дарит счастье, только счастье — и ничего больше.

А ведь ее любили и раньше: отец, майстер Ингер, Эльза. Почему Северина не замечала их любви? Может, потому что сама не любила? Отношения с Димитрием не в счет, то была любовь-яд смертельной силы, разъедающая все внутренности, а хотелось любви излечивающей, дарующей крылья.

Вот они крылышки, тоненькие, прозрачные, как у бабочки, трепещут за спиной каждый раз, когда Ян шепчет: "Кто моя плохая девочка?".

Она — плохая и делала много плохого. Но станет хорошей. Изменится. Ян смеется — не верит. Он любит ее плохую. Любит. Любит. Вот она, любовь, дарующая крылья.

Отец считал Северину неразумной дочерью, майстер Ингер — влюбленной ученицей, Эльза — лучшей подругой. Они любили ее маски. Кто под маской? Кого видит Ян?

Северина и сама не подозревала, что внутри нее скрыто. Раньше думала, что там болезненный нарыв, сочащийся гноем, — он открывался каждый раз при взгляде на Димитрия. И до сих пор открывается, сказок не бывает в настоящей жизни, и, сидя подле трона мужа, она по-прежнему чувствует невидимый стальной канат, связывающий их вместе. Но рядом с Яном у нее все же случалось ощущение сказки, и бабочки с золотыми крылышками порхали в животе. И хотелось не только самой быть счастливой, хотелось видеть счастливым его, и весь мир вокруг, и даже Димитрия. Да, теперь Северина жалела мужа: одинокого, погрязшего в своей жестокости и злобе, неспособного любить. Она знала на собственной шкуре, каково это, и желала ему счастья. Не с собой — с кем-то другим. С нардинийской дикаркой, например.

Но сказок не бывает, и, похоже, та умерла. Ян при упоминании о ней мрачнел и отделывался общими фразами.

В его тайном доме на берегу реки они провели три дня. Три лучших дня в ее жизни. Он не смог уйти от нее в один теплый вечер — и не сумел покинуть на утро, и в обед, и весь следующий день. Северина не держала, не применяла хитрости и уловки, наоборот, с замирающим сердцем ждала, что вот-вот после очередного акта любви Ян оденется, пробормочет слова извинения и вновь умчится по делам. Рано или поздно ее все бросают, разве нет? А он почему-то оставался рядом.

Она ничего не делала для того, чтобы его удержать — так непривычно. Не боролась, не планировала, просто распахнула душу, а там, внутри, бабочки, целый рой. Бери на ладонь, разглядывай, их еще много, и будет еще и еще. Черпай горстями, подкидывай вверх, смейся.

Они смеялись. Много. В постели. И вне ее. За обедом. За ужином у теплого камина. Обнаруживая среди ночи под боком недовольного кота. "Кто моя плохая девочка?" Она не плохая. Она просто лишь учится быть хорошей, делает первые шаги.

За время их побега от реальности окружающий мир сошел с ума. На жизнь Димитрия покушались. Ян ничего не знал и испытал мучительный приступ совести из-за того, что в тот самый день нежился в постели жены своего друга: Северина догадалась обо всем по выражению его лица. И промолчала. Сложная это тема была, скользкая. Она счастлива, и Ян тоже, а Димитрий — нет. Но она не считает себя виноватой. И правда, молчать лучше.

И так не хотелось возвращаться. Ян сказал "надо", а она не посмела ослушаться. Она вообще стала очень послушной: хочешь меня — бери, хочешь просто сидеть рядом и разговаривать — пожалуйста, хочешь вкусного на обед — нетрудно договориться с майстрой Боженой. Вот он, поток бабочек изнутри, его не остановить, он уже и весь дом заполнил и, кажется, выплескивался из окон на улицу. Сказок в жизни нет, а волшебство — есть. Люди вокруг стали красивыми, улыбчивыми, краски — яркими, плохое — черным, хорошее — белым.