Чтение онлайн

Стоя на коленях перед креслом, Марис развел руками ее колени, укрытые юбкой, приподнял подол и накинул себе на голову, все больше продвигаясь под ним к заветному местечку Ирис. Она выгнулась, вцепилась в подлокотники и закусила губу, когда его язык коснулся ее там. Ее ноги лежали у него на плечах, его макушка двигалась под плотной тканью. Она сдавила колени, зажимая его в тиски, услышала в ответ возбужденное рычание. Небольшая игра, противоборство ради развлечения. Сейчас он сдернет ее с кресла, швырнет на кровать, насадит на член… а потом опять будет валяться сытым котом на постели, есть фрукты и потягивать дорогое вино. Пока Марис — любимец госпожи, ходить на работу в гараж ему не надо. Ирис не дура и все понимает, но ей плевать, а он пусть воображает себе, что хочет, лишь бы ее удовлетворял.

Она чуть ослабила колени, и мужчина задвигал губами и языком с удвоенной силой. Ему наверняка уже стало жарко под тканью, бедрами Ирис чувствовала, как взмокли его виски. Она отцепила непослушные пальцы от подлокотников кресла, чтобы потянуть юбку вверх, когда дверь без стука распахнулась, и в спальню ворвался Алан.

— Сын. Что ты себе позволяешь? — ахнула Ирис, отталкивая любовника и одергивая юбку до самых пят.

Она вскочила на ноги, испытывая неприятное чувство, которому пока еще не нашла определения. "Опять началось", — мелькнуло в ее голове. В последнее время "это" у ее сына "начиналось" все чаще. Марис выпрямился и встал рядом с ней, вытирая губы тыльной стороной кисти, и первым побуждением Ирис было сейчас же отослать его, но она остановила порыв. Если уступить Алану и теперь, пощадить его чувства, то потом станет еще хуже. Сколько она уже пробовала, относилась снисходительно к его сыновним порывам, щадила? Не помогло.

— Это ты что себе позволяешь, мама? — зашипел на нее Алан, весь белый от гнева. — Чем ты здесь занимаешься?

Ирис смотрела в перекошенное лицо сына и ощущала, как неприятное чувство все больше разрастается в груди, охватывает липкими щупальцами сердце и сжимает. Она частенько удивлялась, как окружающие легко принимают на веру ее легенду о том, что Алан родился от другого отца. Вот же они, черты Виттора, его лоб, скулы и нос, и улыбается он так же высокомерно. Наверно, это видно лишь ей одной, потому что образ из памяти постоянно перед глазами для сравнения. Другие не обращают внимания, да и во многом сын пошел и в нее саму: бледнеет в ярости, например, точно так же. Телосложение у него изящнее, чем у единокровного брата, рожденного ширококостной Ольгой, силуэт тонкий и подвижный, как у танцора, руки не бугрятся мышцами — он не боец, а ведьмак, его сила не выставлена напоказ снаружи, она кроется внутри. И подобно своей матери он не выносит мысли, что любимый человек не ответит взаимностью.

— Ты уже взрослый, Алан, и сам прекрасно знаешь, чем я тут занимаюсь, — отчеканила Ирис, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — И должен понимать, что я имею право на личную жизнь. Выйди, пожалуйста. И больше без стука и разрешения ко мне не врывайся.

— Да, уважаемый господин, — некстати встрял Марис и даже сделал попытку приобнять свою любовницу за плечи, — вы уж не спорьте с матушкой, пожалуйста.

Ирис поморщилась: несколько жарких ночей, и глупый мальчишка возомнил себе невесть что, пытается корчить из себя чуть ли не отчима ее сыну. Был бы на его месте убеленный сединами майстр или лаэрд — еще куда ни шло, а так… как и следовало ожидать, Алан взбесился еще больше.

— Мартышка заговорила, — с презрением выплюнул он, щелчком пальцев заморозив любовника матери, и оглядел его голое тело. — Неужели это все, что тебе нужно в жизни, мама? Большой член?

— Ты не смеешь осуждать меня, Алан, — возмутилась Ирис, таким же щелчком разморозив Мариса, который удивленно заморгал. — У тебя нет на это прав.

— Ошибаешься, мамочка… — ее сын шагнул вперед, снова заморозив парня, едва успевшего пошевелиться, — у меня есть права. Все права на тебя есть. Ты — моя мать.

— Вот именно. Я — твоя мать, — Ирис опять освободила любовника от оков неподвижности, — а не жена. И ты не можешь делать за меня сердечный выбор.

— Можно подумать, ты этот выбор делаешь. Трахаешь всех подряд, — бедняга Марис в очередной раз застыл с выражением непонимания в глазах, а Алан приблизился к ней вплотную. — Ты все еще страдаешь по моему волчьему папеньке, мама. Даже Димитрия под этот образ упорно подводишь. Так зачем же бросаешься на других? У тебя же есть я. Как ты не видишь?

Ирис вздохнула и оставила Мариса как есть. Ему лучше не слышать тех обвинений, которые Алан бросает ей в лицо. Лучше не знать… глаза ее сына по-детски наполнились слезами, нижняя губа дрожала. Нет, наверно и ей самой "это" только кажется. Алан другой, он просто обиженный маленький ребенок, и только она виновата, что ее малыш стал таким.

— Сынок, — смягчила она голос, — ты у меня есть и всегда будешь, с этим никто не спорит. Мы вместе с первого дня, как ты появился на свет. Откуда такой тон? За что ты злишься на меня?

— Почему ты не приходишь на наши собрания, мама? — Алан не торопился поддаваться на уловку и решать дело миром, кончики его пальцев мелко подрагивали, и вместе с ними в окнах начало дрожать стекло. — Ты забыла, что ты ведьма?

Ирис в бессилии смежила веки. О своей сущности ей забыть не дано, но иногда нестерпимо хочется. Она устала смотреть на сестер по сумеречному миру и размышлять о том, как они могут продолжать платить дань темному богу и казаться такими счастливыми при этом? Если бы в прошлом Ирис знала, что ее ждет, то, возможно, не стала бы делать поспешного шага. Но она не знала. Ей сказали, что каждая из них платит самым дорогим, и на такие условия она согласилась. Но о том, что придется стать темному богу женой… никто не обмолвился и словом.

— Я не хочу туда ходить, — тихо ответила Ирис сыну, — мне надоело.

— Надоело? — взвился он пуще прежнего. — Может, и я тебе надоел?

Детская ревность. Юношеский максимализм. Алану уже тридцать, а он до сих пор морально не вырос и не вырастет, наверно, больше никогда. Она убила своего чистого и невинного ребенка, и то, что темный бог дал ей взамен — лишь искалеченное тьмой чудовище, поселившееся в его телесной оболочке. Пожалуй, только материнский инстинкт, помноженный на чувство вины, и заставлял ее не отворачиваться от сына даже при трезвой его оценке.

— Алан, ты никогда мне не надоешь, — произнесла она, не скрывая усталости в голосе, — я люблю тебя, милый. Мы же всегда были друзьями, помнишь?

— И я люблю тебя, мама, — он порывисто бросился к ней, прижался губами к шее, еще и еще, спускаясь до ключицы, благоговейно коснулся дрожащими кончиками пальцев ее сосков через одежду. Так иногда делают младенцы — кормятся из одной груди, с другой в это время играют. Только Алан уже давно вышел из пеленок.

Вот оно, неприятное чувство, которому Ирис не находила определения. Когда она в первый раз заметила в сыне "это"? Давно, уже и не вспомнить точно, но, кажется, он был подростком тогда. Да, юношей, которому положено в своем возрасте влюбляться в девочек и познавать первые радости секса. Девочек у ее сына не было. Ирис считала, что Алан просто стесняется ее и потому все скрывает. Она убеждала себя, но в то же время видела, что все свободное время он проводит только с ней, любит прижиматься к ней всем телом, класть голову на грудь или на колени. Иногда он шутливо целовал ее в губы, терся щекой о низ живота. Сыновняя любовь, тоска по матери. Она так плохо поступила с ним в детстве, а он простил, в своей бесконечной гонке за Виттором она столь многого ему недодала…

Когда сын заставал ее в спальне без одежды, Ирис краснела, а Алан — нет. Когда он узнал, что мать берет себе любовников, то убил двух или трех, прежде чем она раскусила его и устроила скандал. Он плакал и уверял, что просто боится ее потерять, а она пожалела его и впредь старалась не афишировать свои отношения, щадить сыновние чувства. Надеялась, что рано или поздно мальчик переключится на какую-нибудь девушку и поймет мать. Но девушек не появлялось, Алан о любовниках все равно узнавал, и "это" прорывалось в нем с годами все чаще. В детстве он кричал ей в лицо, что хочет убить Виттора, позже имя отца сменилось на имя брата, но сын Ирис не был безумцем в полном смысле этого слова, потому что тонко чувствовал грань, за которой ее прощение не будет бесконечным, и все его угрозы оставались пустыми.