Чтение онлайн

«Ты не единственная, кто мечтает о признании», — обидные слова, бесконечно повторяясь, эхом звучали в ушах. Пять дней назад она была неизвестной пианисткой с мечтой о славе. Пять дней спустя она осталась той же неизвестной пианисткой, с той же мечтой, только сейчас ей предстояло примириться с первым поражением. Ничего не изменилось. Для музыкального мира Кирстен Харальд все еще не существовало.

Она была приглашена сегодня играть для них, и она исполнит то, что должна сделать, пусть никто не слышит ее игры. Придвинувшись к роялю, Кирстен начала с «Карнавала» Шумана — именно с него начиналась программа, приготовленная для ван Бейнума. К началу второго произведения — Сонаты ми минор Грига — рукам вернулось тепло, на смену холодному оцепенению прошло чувство умиротворенности. Но в пришедшем спокойствии сквозила вновь обретенная решительность. Она им покажет, всем им покажет! Возможно, они и не держат обещаний, но не все ли равно? Она станет величайшей пианисткой мира, не важно, с их помощью или без…

— Киришка, опять та же ошибка! — Наталья хлопнула в ладоши, прерывая игру Кирстен. — Ты играешь этот пассаж, словно похоронный марш. А мне нужен здесь звук счастья, понимаешь? Хорошо. Попытайся еще раз. — Но и на этот раз было не многим лучше. Совсем не похоже на Кирстен. — Что происходит, Киришка, уж не весна ли в крови играет?

Кирстен лишь пожала плечами.

— Что-нибудь другое?

На сей раз Кирстен смутилась. Зажав руки между колен, она чуть подалась вперед и, кивнув головой, уставилась в среднее до.

— Ты когда-нибудь любила, Наталья? — прошептала девушка.

— Что?

Кирстен покраснела.

— Ты когда…

— Я слышала вопрос, — перебила наставница. — Я просто хотела бы знать, с чего вдруг ты его задаешь?

Слова понеслись стремительным прерывистым потоком:

— Ты понимаешь, что мне вчера исполнилось восемнадцать, на следующей неделе я заканчиваю школу, а у меня в жизни не было еще ни одного свидания?

— Это оттого, что ты должна сделать нечто более важное, — слегка нахмурившись, парировала Наталья и уставилась в затылок сникшей Кирстен. — Человек с таким поразительным талантом, как твой, не имеет права тратить его даже на любовь. В твоей жизни нет места романам, Киришка, если ты только собираешься стать действительно великой классической пианисткой. Ты меня слушаешь? — Наталья взяла Кирстен за подбородок и посмотрела ей в глаза. — Будь преданна своей музыке, Киришка, и она будет преданна тебе. Музыка — твой самый надежный и близкий друг, никогда не предающий и не отрекающийся от тебя, что, кстати говоря, слишком часто случается с людьми. Музыка будет инструментом исполнения твоих желаний, храмом твоих надежд и твоей крепостью. Любовь же только отнимет силы, притупит честолюбие и уведет с дороги, которую ты себе выбрала. Если ты лишь на минуту позволишь себе отвлечься, Киришка, ты потеряешь все — себя, свой дар и, хуже всего, мечту.

Притихшая Кирстен внимательно слушала исполненный убежденности монолог Натальи, но, вместо того чтобы зарядиться его пафосом, чувствовала себя еще более смущенной и растерянной.

— Не понимаю, почему нельзя иметь и то и другое, — коротко вставила она. — И любовь, и музыку.

— По тому что для тебя любовь — это музыка.

— Возможно, — несколько неохотно согласилась Кирстен. — Но мне все же хотелось бы, прежде чем я умру, сходить хотя бы на одно свидание. Только с тем, чтобы знать, что я ничего не упустила.

«Ох, упускаешь», — заскулил тоненький настойчивый голосок, в последнее время постоянно нывший внутри. Кирстен была уверена, что есть нечто такое, что проходит мимо нее. Что именно — она не знала, но чувствовала. Чувствовала странные новые ощущения, ни понять, ни контролировать которые не было сил. Возбуждение, беспокойство, смущение и…

Словно кто-то щекотал ее изнутри, водя перышком вперед-назад, вверх-вниз, заставляя дрожать и трепетать, испытывая странный жар. Назойливые ощущения пробуждали желание крепко прижаться к какому-нибудь острому углу, или крепко сжать ноги в коленях, или тереться бедрами об изношенный матрац на постели. Кирстен испытывала при этом чувство вины. Вины, стыда и грязи.

Она и в мыслях не допускала поделиться своими чувствами с матерью. Вопрос о любви, заданный Наталье, был самым откровенным, который она могла позволить себе в разговоре с другим человеком. Иными словами, впервые в жизни Кирстен всерьез задумалась о чем-то помимо музыки. И одна мысль об этом была равносильна богохульству, чем-то вреде святотатства, составляющего суть греха. И избавиться от него можно было только раскаянием, способным очистить тело от коварных ощущений. Необходимость покаяться тяжким бременем лежала на душе Кирстен. И только музыка могла гарантировать что-то вроде необходимого девушке отпущения грехов. Кирстен решила наложить на себя нечто вроде епитимьи.

— Наталья, — произнесла она, собравшись наконец с мыслями, — я бы хотела разучить Второй фортепьянный концерт Брамса.

Самый спорный концерт великого композитора был, по мнению Кирстен, и самым подходящим для смирения предметом.

— Брамс! Это невозможно! Абсолютно невозможно!

Кирстен окончательно смутилась:

— Невозможно? Почему?

— Да потому что ты его изувечишь, — последовал безапелляционный ответ. — Ты слишком молода и неопытна. Тебе недостает глубины и зрелости в работе в том объеме, в каком требует того Брамс. Произведение должно жить и дышать. Ты обманешь слушателей и самого Брамса, если возьмешься за это произведение сейчас.

Первоначальный энтузиазм Кирстен тут же обернулся некоторым замешательством.

— Ты просто еще не готова, Киришка, — уже более мягко продолжала увещевать Наталья. — Ты должна еще пожить, необходимо набраться опыта, а для этого требуется время, много времени. Без опыта, дорогая моя, ты не сможешь сыграть Брамса с уважением, которого он заслуживает.

— Подыщи тогда мне что-нибудь другое, Наталья, — в отчаянии взмолилась Кирстен. — Ну, пожалуйста, подыщи!

Наталья нашла для Кирстен конкурс. Конкурс пианистов имени Вайклиффа Трента был известен во всем мире. Он устраивался в честь великолепного английского пианиста, трагически погибшего в тысяча девятьсот сороковом году в возрасте двадцати восьми лет. Конкурс проводился ежегодно, в апреле, в здании Нью-йоркского университета, его победитель получал приз в тысячу долларов и концертное турне по городам США: Бостон, Кливленд, Филадельфия и Чикаго. По иронии судьбы за десять лет проведения конкурса его не выигрывал ни один американец — печальная традиция, нарушить которую намерилась Кирстен.

В день открытия конкурса Кирстен проснулась в четыре утра, мокрая от пота и трясущаяся от внутреннего озноба. Через двадцать минут озноб сменился волнообразными приступами горячки. К шести часам Кирстен не могла вспомнить ни ноты из приготовленной для первого тура конкурса «Аппассионаты» Бетховена. Девушка встала с постели и проиграла до восьми часов, прервавшись лишь для того, чтобы заставить себя проглотить бутерброд и выпить стакан молока. В девять Кирстен в колючем сине-красном шерстяном платье, стоя посреди гостиной и пытаясь застегнуть пряжку своих новеньких бальных туфелек, мрачно дожидалась появления матери.

— Готова? — поинтересовалась Жанна, открывая входную дверь.

Кирстен сделала шаг и остановилась. Зажав рот руками, она опрометью бросилась по коридору в ванную комнату, где и оставила все содержимое своего чисто символического завтрака.

В автобусе, по пути в Гринвич-Виллидж, Кирстен, положив голову на плечо матери, чувствовала себя ребенком, которого впервые ведут к зубному врачу.

— Если я когда-нибудь еще раз соглашусь участвовать в конкурсе!.. — простонала она Жанне. — Ради Бога, отговори меня!