Чтение онлайн

К моему пальцу прикрепляют пищалку, которая отслеживает давление и пульс, вводят успокоительные лекарства, и напор сердца понемногу стихает. Мозги работают уже не так чётко. Я осматриваюсь вокруг, но вижу всё сквозь неприятный, зыбкий туман.

Рядом ставят бокс с новеньким сердцем. В данный момент оно подсоединено к специальному аппарату, который заставляет сердце сокращаться – так оно сможет ещё некоторое время просуществовать вне тела. Но когда мои сосуды пришьют к нему, то его будет заставлять биться не аппарат, а моя собственная кровь. Оно обретёт новую жизнь. Как и я сам.

Молодой анестезиолог шутит со мной, рассказывает что-то, но я не могу сосредоточиться и не понимаю ни слова.

Глаза болят, но нет сил поднять руку и потереть веки. Едва хватает сил закрыть их, чтобы не видеть над собой яркую лампу. К моему лицу приближается кислородная маска, но я уже не чувствую и не слышу, как она начинает работать. Поддаюсь сну, тяжёлому, как цементная плита, и проваливаюсь в ничто.

***

Итак, странности продолжаются.

Большую часть времени я сплю, накачанный различными лекарствами, и вижу во сне Эльбрус.

До этих странных снов я очень смутно представлял себе даже внешний вид самой горы, не то, что окружающих её территорий. (С географией у меня всегда было туго). Но теперь я вижу её чётко и ясно. Я будто сам нахожусь на одном из перевалов, задираю голову, напрягаю зрение… Эльбрус прямо здесь, передо мной, совсем близко, что я вижу даже провалы в снежном насте, едва присыпанные снегом каменные уступы. Его двухголовая, плавная вершинка поблёскивает, освещаясь лучами рассветного солнца.

И в этом сне я чувствую и вдохновение, и любовь, и желание… Желание узнавать новое, жить, идти вперёд, видеть что-то прекрасное, расти… Желание взобраться на эту вершину и взглянуть с неё на все эти красивейшие долины. Почувствовать ледяной, суровый ветер, бьющий в лицо, впитать в себя его силу и побороться с ним, выстоять. Суметь. Сделать то, чего боялся. Сделать то, что не смог.

В этом сне я иду вперед, нацепив огромную горнолыжную маску, надев профессиональный жёсткий пуховик, я даже чувствую на своих плечах тяжеленный рюкзак, чувствую сопротивление своего тела, волнение, усталость, боль,… но всё равно иду, чтобы преодолеть всё это, и победить всё, победить себя.

***

Я «просыпаюсь» понемногу. Чувства сильно приглушены, я почти не ощущаю дыхательную трубку в своём горле. Силюсь приоткрыть глаза хотя бы немного, но это действие почему-то оказывается слишком сложным для меня.

Наверняка наркоз ещё продолжает действовать, потому что нет никакой боли.

– Высокая вероятность смерти в течение первых тридцати дней, – слышу я голос своего профессора.

Я представляю себе, как рядом с ним толкутся его интерны, внимающие каждому слову с почти благоговейным восторгом.

А может, доктор говорит это медсестре, или вовсе, самому себе. Пока я этого не могу знать.

Конечно, он думает, что я, обколотый препаратами и уставший от боли и испытаний, нахожусь в сонном забытье. По сути, так оно и есть. Но всё же какая-то жалкая часть меня ещё способна слышать (как через беруши) и анализировать (как пятилетний ребёнок).

Значит, я имею повышенный шанс отъехать в течение следующего месяца?

Пытаюсь сжать кулак и нахмуриться, но импульсы из мозга, пробегая по телу, теряются как раз на уровне груди.

– Иммунодепрессанты. Нужно подобрать точно дозированную дозу препаратов… Комбинацию из двух или трёх… Учитывается масса тела, рост, состояние, личная реакция организма…, – слышу я части сложных фраз, но мозги по-прежнему не соглашаются на полноценный их анализ.

– Гисто-совместимость хорошая, именно потому для пересадки выбрали именно Льва. Донорский орган очень качественный, такое бывает редко. Прежний владелец сердца укреплял его физическими упражнениями и здоровым образом жизни. Исходя из этого, прогноз относительно неплох. Но загадывать наперёд нельзя, слишком много деталей.

– Но есть и отрицательные стороны. Реципиент имеет ослабленный организм. Следует внимательнейшим образом следить за его состоянием.

– Возможно послеоперационное инфекционное заражение…

Я снова начинаю задрёмывать, и перестаю слышать обсуждающий меня голос.

Должно быть, проходит несколько часов.

Ко мне снова подходят врачи, и на сей раз мне хватает сил разлепить ресницы и окинуть их благодарным, но всё же измученным и мутноватым взглядом.

К щекам приливает кровь, их неприятно пощипывает. Я даже слегка потею, то ли от повышенной температуры, то ли от внезапного приступа волнения.

Я пробую глубоко вдохнуть и выдохнуть, борясь с подступающей тошнотой и начинающейся, неприятной болью, идущей из глубины грудины.

Я пробую услышать своё новое (принадлежавшее ранее другому человеку) сердце, но вместо его стука слышу только звон и гул в собственной голове.

Мысль о том, что мне заменили орган, не желает укладываться в сознании, всеми силами продолжает будоражить воображение, и я сам себе не верю. Может, я нахожусь в коме, и всё это мне только кажется? Однако на фантазии воспалённого рассудка моё состояние всё-таки не похоже. Просто потому, что вокруг меня слишком много суеты.

Врачи просят меня перевернуться с боку на бок, потом дают надуть специальный мячик.

С трудом, но я всё же умудряюсь выполнить данное упражнение, на что получаю одобрительное восклицание. А мои руки за одно мгновение вдруг осознают, что страшно устали, и не в силах держать неподъёмный и неприятный груз, разжимаются и роняют мяч.

Голоса понемногу начинают теряться во тьме. Меня будто накрывают огромной снежной периной. Боли я не чувствую. Не чувствую вообще ничего.

– У него аритмия… Возможно, внутреннее кровотечение. Интерны, шаг назад. Зовите лечащего врача. Срочно, давай…

***

Мне ужасно, просто невыносимо сложно. И больно. И плохо.

Моё (и в то же время, всё-таки чужое) сердце сучит громко, и чуть чаще, чем следует, и звук его эхом разносится по каждому из рёбер.

Я до сих пор нахожусь в реанимации, и это вызывает определённые опасения: если не переводят в палату, значит, что-то идёт не так.

К счастью, последний услышанный мною факт, про внутреннее кровотечение, не оказал существенного влияния. То ли кровотечение быстро купировали, то ли оно прошло само, то ли и вовсе мне всё послышалось. Меня не вскрывали повторно, не откачивали кровь, не устраняли «протечку». Но и без этого мне приходится туго.

Я валяюсь пластом, не в силах даже тихонечко подвывать от боли, хотя общее состояние и настрой требуют этого крайне категорично. Добрая и внимательная медсестричка исправно подкалывает мне обезболивающие, пытается поддержать и успокоить, а я лишь облизываю пересохшие губы, и прикрываю глаза.

– Имя у тебя какое… подходящее. Лев. С таким «храбрым» именем и ты сам должен быть храбрым. Держись, – слышу я её высокий голосок, в котором от природы слышится с вопросительные интонации, даже в восклицательном предложении.