Чтение онлайн

– Это французский перевод слов Юлианы Норвичской, – сказала Мирна. – Вы наверняка знаете это выражение. «Все будет хорошо».

– Дети рисовали радугу, – добавила Клара, – наверное, во всем мире. Но здесь они еще и приписывали эту фразу. Они раздавали свои рисунки во время первой волны.

Не прошло и нескольких недель локдауна, как в Трех Соснах на окнах каждого дома, жилого или принадлежащего владельцу терпящего бедствие бизнеса, появилась эта картинка.

Эта фраза «Ca va bien aller» была не только словами утешения, но и боевым кличем. Призывом к спокойствию и разуму. Призывом не поддаваться отчаянию. Панике. Одиночеству. Отрицанию и даже идиотизму.

Эти рисунки принесли людям надежду на то, что в один прекрасный день они вернутся в книжный магазин Мирны, посидят у ее печурки. Встретятся в бистро за бокалом вина. Станут приглашать соседей на обед.

И опять будут обниматься. И целоваться. И просто прикасаться друг к другу.

Ca va bien aller.

В один прекрасный день.

Важность, силу этой фразы невозможно было переоценить.

И теперь ею пользовалась эта дама – ученый и профессор. Она нападала на людей с этими словами, назначение которых состояло в том, чтобы вселять надежду.

– Это нарисовала наша внучка Флоранс, – сказала Рейн-Мари.

Она узнала небрежную манеру маленькой художницы. Впрочем, определение «буйная» подошло бы лучше, пусть и не было вполне точным.

Даниель, Анни и внуки приехали в деревню еще до того, как на перемещения был наложен запрет. Прежде чем их накрыло колпаком локдауна.

Но Арман остался за его пределами. И Жан Ги тоже. Их отсутствие ощущалось каждую минуту каждого дня. И каждой ночи.

Рейн-Мари помнила день, когда закрылось бистро. Потом книжный магазин. Пекарня. Месье Беливо сумел продержаться дольше. Вскоре у него в магазине кончилась туалетная бумага. И дрожжи.

Бакалейщик измотался вконец, он оказался на грани банкротства, помогая другим. Как и владелица пекарни Сара. Как Оливье и Габри, которые готовили еду для стариков, для семей, лишившихся работы. Для детей, когда школьная программа питания перестала действовать.

Мирна оставляла книги у дверей соседей и незнакомых людей, ее магазин практически опустел.

Надев маску, намазавшись антисептиком, местные жители доставляли другим еду и лекарства. Книги и пазлы.

Они, нередко стоя на улице в лютый холод, разговаривали с перепуганными и одинокими стариками и старухами через закрытые окна. Пытались подбодрить их. И себя.

Все будет хорошо.

Каждый вечер они возвращались домой. Без сил. Пораженные тем, с какой скоростью рушится знакомый им мир. И не зная, как далеко зайдет это разрушение.

Жизнь стала такой хрупкой, что пресечь ее мог и кашель.

Им еще повезло.

В отличие от Армана и Жана Ги.

Они вместе с теми, кто действовал на передовой, работали по шестнадцать часов в сутки, контактировали с людьми, которые были тяжело больны и нуждались в помощи.

А по окончании рабочего дня Арман и Жан Ги даже не могли вернуться к семьям. Они должны были оставаться в Монреале, чтобы не занести вирус в Три Сосны.

Каждое утро Рейн-Мари отправляла Арману какой-нибудь из ее любимых видеороликов. Колокола в Банфе. Рукоплескания в Лондоне. Пение в Италии. Ретриверы Олив и Мейбл. Забавное видео. Любительское. Трогательное и вдохновляющее. И просто откровенно глупое. Чтобы он начал свой день с улыбки.

Арман каждый вечер, а нередко и за полночь, делал видеозвонок. На окне за его спиной она видела веселые рисунки Флоранс, Зоры и Оноре, сделанные специально для деда.

Шли дни, недели и месяцы, он выглядел все более усталым. Да и она сама тоже, подозревала Рейн-Мари.

А потом наступил тот вечер. Арман позвонил позднее обычного. На нем лица не было. Он казался очень бледным. Как смерть.

«Ты болен? – спросила она взволнованно. – Тебе не нужно в больницу?»

Он отрицательно покачал головой, но ответить не мог. Просто смотрел на нее. Словно умоляя о чем-то. О помощи?

«Чем я могу помочь? Что случилось?» Рейн-Мари протянула руку, но вместо его теплого, родного лица ее пальцы прикоснулись к холодному экрану.

Она смотрела, а он опустил голову и, закрыв лицо руками, зарыдал. Наконец он отнял от лица ладони и обо всем рассказал.

Поступил вызов из дома престарелых. Гамаш приехал и увидел дочь одного из постояльцев – она стояла в снегу, который полностью замел дорожку, ведущую к входной двери. Дорожку явно не чистили несколько дней.

Арман был потрясен. Посадил женщину в теплую машину, потом вызвал помощь.

На окнах он видел свидетельства того, что случилось внутри. Не радостные, дарящие надежду радуги, а нечто иное пятнало стекло.

Надев защитную одежду, он вошел внутрь.

Открыв дверь, он и через маску узнал запах.

Он не стал подробно описывать Рейн-Мари, что увидел. Но сказал ей достаточно. А потом она слышала новостные сообщения, из которых поняла: случившееся настолько плохо, что хуже некуда.

Самые уязвимые. Слабые. Немощные. Те, кто не мог позаботиться о себе, были брошены на произвол судьбы. Оставлены умирать. И они умерли.

Арман вошел туда первым и вышел последним. Он стоял у мертвых тел, пока не вынесли всех.

Он немедленно отправил группы полицейских в другие дома престарелых, приказал проверить все. И тогда открылся весь ужас случившегося.

Гамаш знал: он будет мучиться от стыда до конца своих дней. Не за то, что лично оставил этих людей без помощи, а потому, что это сделал Квебек. Квебекцы. А он, будучи одним из главных полицейских провинции, не предвидел того, что в пандемию такое может произойти. Что это вообще может случиться. Здесь. Здесь!

Арман, не склонный к теориям заговора, тем не менее затаил подозрение, что если власти и не способствовали ускорению этих смертей, не отвернулись от стариков намеренно, то просто закрыли глаза на эту проблему. Никто не спешил тратить драгоценные и тающие на глазах ресурсы на тех, кто так или иначе обречен вскоре умереть.

Рейн-Мари знала, что Арман, пока секретно, открыл дело: занялся поисками виновных.

На это могут уйти месяцы, годы, но тайный грех он непременно найдет.

И теперь, услышав фразу «Все будет хорошо» для оправдания смерти немощных и наиболее уязвимых, она пришла в ужас.

«Да, – думала она, глядя на Эбигейл Робинсон, – мы все тут и вправду были больны чумой. А теперь среди нас появился ее новый переносчик».