Чтение онлайн

К тому моменту, как я дохожу до его жилого отсека, я уже на взводе. Если он сейчас пристроился к какому-нибудь охраннику в каптерке, я буду в ярости по нескольким причинам.

Но нет, они все знают, чем это чревато. Я предельно ясно дал понять в тот день, когда Ворон к нам примкнул: если кто-то из них хотя бы пальцем его тронет — я убью. Сделал весьма наглядный и кровавый пример из одного охранника, который попытался, просто чтобы сообщение дошло до адресата.

Это не ревность. Это защита. Ворон пришел ко мне сломленным — надрессированным подчиняться любой альфа-команде, приученным предлагать свое тело так, будто это ничего не значит, неспособным отличить желание от принуждения. Даже годы спустя я не доверяю ему в вопросах самозащиты. С его-то… особенностями.

Я барабаню в его дверь.

— Ворон! Открывай!

Тишина.

Я бью сильнее, так что рама дребезжит.

— Я знаю, что ты там! Открывай гребаную дверь, или я её вынесу!

Снова ничего. Тревога начинает перекрывать гнев. Ворон никогда не молчит. Даже когда он в ярости на меня, у него всегда наготове какая-нибудь дерзость. Эта тишина — плохой знак.

К черту.

Я влетаю плечом в дверь, вышибая замок с громким треском. Дверь распахивается, и я вваливаюсь в комнату… И замираю.

Запах бьет первым. Густой и сладкий, как мед, нагретый на солнце, но с мягким подтоном, который безошибочно принадлежит Ворону, но… по-другому. Неправильно. Или, может, слишком правильно в тех смыслах, в которых не должно быть.

Он свернулся калачиком на кровати, которая теперь обрамлена тяжелыми темными полотнами ткани, свисающими с потолка — своего рода защитный шатер вокруг матраса. Его ноги запутались в одеялах, золотистые волосы прилипли к лбу от пота. Одно из этих одеял — мое, но я слишком сосредоточен на его состоянии, чтобы осознать это как следует. Его грудь вздымается от частого дыхания, и даже от двери я вижу, как дрожат его руки.

— Блядь, — бормочу я. — Снова?

Голубые глаза вскидываются на меня — лихорадочно блестящие и полные ярости.

— Убирайся. К черту. — его голос — рваное шипение.

Я должен. Знаю, что должен. Но не могу заставить себя сдвинуться с места. Не могу отвести взгляд от румянца, сбегающего по его шее под наполовину расстегнутую рубашку.

— Какая муха тебя укусила? — спрашиваю я, пытаясь говорить нормально, но терплю сокрушительный провал: мой голос звучит хрипло.

Смех Ворона горький, на грани всхлипа. — Это твоя гребаная вина.

— С какого перепугу это моя вина? — огрызаюсь я, чувствуя, как в груди закипает защитный жар.

— Ты не прикасаешься ко мне, — рычит он в ответ, с трудом пытаясь сесть. — И ты чертовски хорошо позаботился о том, чтобы никто другой тоже этого не делал.

Я ворчу, раздражение смешивается с нежеланным приливом облегчения. По крайней мере, люди подчиняются моим приказам. Но глядя на него сейчас — промокшего от пота, несчастного, явно страдающего — я не могу заставить себя радоваться этому.

Я медлю, затем делаю осторожный шаг к кровати. Затем еще один.

— Не надо, — предупреждает он, но в его голосе слышится надлом, противоречащий команде. Тон опасно близок к скулежу. Звук, который он вообще не должен быть способен издавать.

Иногда я не уверен, результат ли это больного внушения той дохлой суки, или она просто использовала то, что уже было заложено. Не уверен, что хочу это знать. В любом случае, это странная магия, способная подчинять меня так, как не должна.

Каждый мой альфий инстинкт орет мне либо бежать, либо заявить права. Запах тянет за что-то первобытное, заставляя мое тело откликаться так, как мне не хочется разбирать слишком подробно.

Это далеко не первый раз, когда я нахожу его в таком состоянии. Впервые это случилось всего через пару месяцев после того, как я вытащил его из того борделя. Тогда я подумал, что он как-то добрался до заначки с наркотой. Только позже я понял, что происходит.

Тогда я чувствовал лишь замешательство. Беспокойство. Неуютно, конечно, но в его приторном запахе не было никакого притяжения. Он был слишком хрупким, слишком уязвимым. Всё, что я знал — я должен убедиться, что никто больше никогда не воспользуется им в таком состоянии, и мысль о том, чтобы самому это сделать, была последним, что могло прийти мне в голову по множеству причин.

Не последней из которых был тот факт, что я никогда не смотрел на другого мужчину так. Уж точно не на другого альфу. Не до тех пор, пока…

Я даже не знаю, когда это началось на самом деле. Когда эти его эпизоды стали чем-то большим, чем просто головной болью из-за того, что мне приходилось вдвое агрессивнее отгонять моих людей, которые начали вокруг него вынюхивать. Альфа он или нет, но он достаточно хорош собой, чтобы я замечал любопытство в глазах даже самых непоколебимых натуралов среди них.

Лекс — единственная, кому я могу доверить исполнение моих приказов, когда он в таком виде, но его приступы её пугают, и я не верю, что она будет следить за ним достаточно внимательно и не сбежит. Жаль, что у меня нет такой проблемы.

— У тебя уже было такое пару месяцев назад, — говорю я настороженно, держась на расстоянии. — Это случается всё чаще.

— Думаешь, я сам не знаю? — огрызается он, скалясь. Его зрачки расширены настолько, что голубой цвет остался лишь тонким кольцом вокруг черноты. Он выглядит диким. Отчаявшимся.

Я провожу рукой по волосам, пытаясь соображать, несмотря на то, что кожа кажется слишком тесной.

— Должно же быть что-то, что мы можем сделать.

— Не тогда, когда ты обламываешь меня на каждом шагу.

Мысль о том, что кто-то из моих людей прикоснется к нему — сделает то, что нужно, чтобы сбить эту лихорадку — заставляет что-то темное и собственническое скручиваться в моем животе. Но в одном он прав. Он страдает, и это на моей совести.

— Разве ты не можешь просто… пойти трахнуть омегу в борделе или типа того? — спрашиваю я, и слова неловко ложатся на язык.

Раздражение и стыд промелькнули на его лице.

— Я не плачу за секс. И это так не работает. Я пробовал. Это должен быть альфа.

— Понятно, — бормочу я, вздрагивая от горькой нотки в его голосе. Как бы неуютно ни было мне, ему еще хуже.

Я делаю еще один шаг ближе, стараясь игнорировать то, как мое тело откликается на его запах. Всё это кажется таким неправильным. Он мне как брат. Даже если бы я был готов признать, что значит для меня влечение к другому альфе — к другому мужчине — есть черты, которые просто нельзя переступать.