Чтение онлайн

Книга выскальзывает из моих пальцев. Я вскакиваю прежде, чем успеваю сообразить, что делаю, и на инстинктах бросаюсь к кровати. Его лицо изменилось. Лихорадочный румянец сходит, черты стали более расслабленными, чем когда-либо с тех пор, как мы приволокли его сюда.

Я прикладываю ладонь к его лбу.

Кожа липкая, но прохладная.

Жар спал.

Облегчение накрывает меня с такой силой, что ноги становятся ватными. Я ненавижу себя за то, что мне до сих пор не всё равно. Ненавижу, что после всего какая-то часть меня до сих пор не может вынести мысли о мире, в котором нет Николая Влакова.

Его глаза распахиваются — стальные, серые и внезапно осознанные. Прежде чем я успеваю среагировать, его рука вылетает и смыкается на моем запястье, как железные кандалы. Одним мощным рывком он дергает меня на кровать, а другой рукой обхватывает за талию, меняя наши позиции.

Моя спина впечатывается в матрас, Николай придавливает меня своим весом, одно мое колено зажато между его ног. Его лицо в дюймах от моего, глаза дикие и нефокусирующиеся — ну, один глаз точно. Его протез остается неподвижным, холодного цвета оружейной стали, в то время как зрачок живого глаза расширен на весь свет, почти угольно-черный.

Я замираю, сердце колотится в груди. Но паники нет. Я слишком хорошо знаю этот танец. Дело не во мне. Это заложенная в подкорку реакция «бей или беги», инстинкт выживания человека, который никогда не спал спокойно. Который всегда ждет, что друг обернется врагом и пустит ему пулю в череп, пока он спит. Я видел это сотни раз, еще когда мы делили одну палатку в дороге.

Он рычит, низко и опасно, сильнее вжимая меня в матрас. Его хватка на моих запястьях крепнет, и в его выражении есть что-то настолько первобытное, что по моему телу пробегает нежеланный жар. Несмотря ни на что — несмотря на здравый смысл — мой пульс учащается по причинам, далеким от выживания.

Черт.

Иногда я ненавижу свое тело.

Затем его свободная рука взлетает к искусственному глазу, и он мгновенно приходит в себя. Я вижу это по тому, как сужается его зрачок. Этого достаточно, чтобы понять: он не собирается вгрызаться мне в глотку своими острыми клыками.

Я закатываю глаза.

— Расслабься. Мы не вынимали твой глаз. Знали, что ты будешь в ярости.

Что-то в его взгляде меняется. Облегчение, тут же замаскированное привычным стоицизмом. Почти комично, насколько он до сих пор зациклен на этом, даже спустя столько лет. Могучий Николай Влаков, ужас пустошей, переживает из-за своей внешности.

Меня снова начинает бесить, что он забрал глаз у Гео — особенно учитывая, что ситуация Гео, как мне кажется, куда хуже. И ради чего? Потому что Гео отпустил какую-то шуточку про глаз Николая, когда они пытались убить друг друга, и Николай решил, что будет забавнее оставить его в живых, но искалеченным? Типичное альфье дерьмо.

— Николай, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это я. Ворон. Ты в безопасности.

Я наблюдаю, как дымка рассеивается в его диком взгляде, реальность возвращается на место. Приходит узнавание, а следом — нечто, что могло бы быть смущением, если бы я не знал его лучше. Он резко отпускает меня, откатываясь в сторону.

— Прости, — бормочет он, проводя рукой по лицу. — Старые привычки.

— Всё нормально. — я сажусь, с напускным безразличием отряхивая одежду от невидимой пыли, будто мой пульс не зашкаливает, будто кожа не горит там, где он меня касался. — Жар спал. Похоже, ты всё-таки будешь жить.

Я пытаюсь изобразить равнодушие, но промахиваюсь на милю. Облегчение в моем голосе звучит пугающе очевидно даже для моих собственных ушей.

— Как долго ты здесь? — спрашивает Николай; его голос огрубел от долгого молчания. Он сверлит меня тем самым пронзительным взглядом, от которого мне всегда казалось, будто он видит насквозь любую стену, что я когда-либо возводил.

— Час или около того. — ложь слетает с языка плавно. — Решил, что кто-то должен быть рядом, чтобы вызвать коронера, если ты кони двинешь. Гео закатил бы истерику, если бы труп долго валялся в его постели.

Губы Николая кривятся в безрадостной усмешке.

— Пиздеж.

— Прошу прощения?

— Ты был здесь каждый раз, когда я приходил в себя. Разговаривал с этим доктором. Сторожил. — его глаза сужаются. — Почему?

Я отворачиваюсь, не желая встречаться с ним взглядом.

— Не льсти себе, Влаков. Мне было скучно.

— С каких это пор у тебя заканчиваются способы себя развлечь? — давит он. — Ты мог бы сейчас гоняться за нашей омегой, но вместо этого сидишь в темной комнате и наблюдаешь, как я сплю, будто какой-то ангел-хранитель.

Это небрежное признание — «наша омега» — заставляет мое сердце екнуть и одновременно заставляет меня стиснуть зубы. Он всегда был собственническим сукиным сыном, и именно из-за этого Козима рано или поздно сбежит от него куда подальше. Я поворачиваюсь к нему, выдавливая улыбку, которая не затрагивает глаз.

— Может, я просто хотел убедиться, что ты не сдохнешь раньше, чем мне представится шанс прикончить тебя самому.

Это слабая попытка уйти от темы, и мы оба это знаем. Но я не могу позволить себе быть уязвимым рядом с ним. Не снова. Я совершал эту ошибку слишком много раз — и слишком недавно, к моему бесконечному стыду, — и всё, что я получал взамен, это разбитое сердце.

— Где она? — внезапно спрашивает Николай, и его тон становится почти паническим. — Козима… где…

— Успокойся, — обрываю я его. — Она всё еще здесь. Пока что.

Его плечи опускаются с видимым облегчением, но оно недолговечно.

— Пока что? Что это значит?

— Это значит, что она согласилась остаться на сорок восемь часов, пока я собираю информацию о её сурхиирском альфе. После этого она уйдет, с тем, за чем пришла, или без этого. — Я пожимаю плечами, будто мне всё равно. Еще одна ложь. — Таков был наш уговор.

— Ты не можешь позволить ей уйти, — говорит Николай, с трудом пытаясь сесть. — Там небезопасно, особенно с этим двухметровым адским монстром, который может наброситься на нее в любую секунду.

Я громко хохочу.

— О, от тебя это слышать особенно забавно. И какой у тебя план? Снова запереть её в башне? Посадить на цепь?

— Не будь драматичным. Я говорю о защите….

— У тебя на всё один ответ, верно? — что-то внутри меня обрывается, годы зарытой обиды вырываются на поверхность. — Клетка? Ты думаешь, с ней это сработает лучше, чем со мной?

Его глаза опасно вспыхивают.

— То было другое.

— Да неужели? — я подхожу ближе, мне уже плевать, что я дразню зверя. — Ты и мне говорил, что это для моего же блага. Что ты меня защищаешь. Но мы оба знаем, в чем было дело на самом деле. В контроле. Ты не мог вынести мысли о том, что я сам делаю выбор, что у меня есть своя жизнь.