Чтение онлайн

Но я этого не делаю. Я не могу.

Слезы ничего не меняют, милита, — шепчет голос матери в моей голове. — Но доброта? Доброта меняет всё.

— Блять, — бормочу я, уже поворачиваясь обратно.

Павший Рыцарь лежит неподвижно, наполовину в реке, наполовину на берегу. Его ноги погружены в мутную воду, течение мягко тянет его массивное тело. Если бы не медленное вздымание и опускание его мускулистой спины, я бы подумала, что он мертв.

Вблизи он еще больше. По крайней мере восемь футов ростом, может, больше, и каждый дюйм — сплошные мышцы. Пластина, вживленная в его правое плечо и верхнюю часть спины — основание для металлической руки, напоминающей рыцарские доспехи вплоть до когтистой перчатки, служащей ему кистью, — тускло поблескивает в рассеянном солнечном свете.

Впервые я вижу и его лицо — теперь, когда большая часть железной маски снесена, это возможно. Я видела его мельком в кошмарах, вспышки зубов и открытых мышц, но никогда так.

Один голубой глаз почти закрыт, насколько это возможно с его сильно поврежденными веками, в то время как другой слабо светится сквозь остатки железной маски. Как и тело, открытые части его лица — это карта шрамов, наслоенных один на другой, почти не оставивших нетронутой кожи. Но под всем этим разрушением я вижу, что он мужчина.

Это шокирует меня больше всего.

Только его рот по-настоящему чудовищен. У него нет губ или щек, только открытые мышцы — тусклые, серовато-фиолетовые — и сухожилия, удерживающие челюсти вместе. Его бритвенно-острые зубы навсегда обнажены в ужасающем оскале, как у какого-то кошмарного зверя. Я чувствовала, как эти зубы впиваются в мое горло, достаточно раз в своих снах, чтобы точно знать, насколько они смертоносны.

Какого рода пытки он перенес, чтобы стать таким? Какие монстры сделали бы такое с другим живым существом?

Без сознания и истекающий кровью, он выглядит меньше похожим на демона, чем раньше. Он выглядит почти… уязвимым.

Эта мысль абсурдна.

Это существо терроризировало меня всю мою жизнь. Он разрывал меня на части в моих кошмарах больше раз, чем я могу сосчитать. Я должна бежать так далеко и так быстро, как только могу.

Вместо этого я ловлю себя на том, что тянусь к нему дрожащими пальцами. Я колеблюсь; рука зависает над его пропитанными кровью волосами. Его голова горячая под моей ладонью, когда я наконец касаюсь его. Горячее, чем должна быть, даже сквозь волосы, словно он горит в лихорадке.

Почему я касаюсь его?

Низкое, измученное рычание рокочет в его груди от моего прикосновения, но он не шевелится, пока вопросы копятся в моем разуме. Каждый шрам рассказывает историю невообразимой боли. Хирургические шрамы, следы ожогов, места, где кажется, что плоть просто вырезали и заменили металлом. Это не всё боевые ранения. Кто-то сделал это с ним намеренно.

— Что они с тобой сделали? — шепчу я, больше себе, чем ему.

Его видимый глаз вздрагивает под веком, и я отдергиваю руку. Но он остается без сознания; дыхание тяжелое и поверхностное. Иссиня-черная кровь продолжает сочиться из ран, затемняя и без того мутную воду вокруг его погруженных ног.

Я должна оставить его здесь. Позволить реке забрать его, или дождаться, пока переохлаждение и потеря крови закончат то, что начали люди Николая.

Это было бы разумно.

Безопасно.

Но я не могу.

Может, потому что я устала бегать. Может, потому что мне любопытна связь между нами. Почему он преследовал мои сны все эти годы, почему он пришел искать меня. Или, может, я просто, блять, схожу с ума. Это было бы не впервые.

Так или иначе, мне нужно что-то делать. Быстро.

Оглядывая пустынный лес, я замечаю островки чахлых сорняков и трав, растущих между обугленными деревьями. Голос матери эхом отдается в памяти, уча меня, какие растения могут лечить, а какие вредить. Омеге моего положения не подобало учить такие вещи, но она настаивала. Говорила, однажды мне может понадобиться это знание. Я никогда не думала, что этот день настанет, когда я буду пытаться спасти монстра из моих кошмаров.

Мои босые ноги немеют, пока я пробираюсь через подлесок, собирая то, что могу найти. Большинство растений скручены и мутировали от радиации, но я всё еще могу разобрать, чем они были когда-то. Тысячелистник для остановки крови. Пижма от жара. Даже немного дикого чеснока, хотя он больше похож на щупальца, чем на луковицы.

Солнце опускается ниже, пока я работаю, и мои пальцы дрожат от холода, когда я разрываю халат на полосы, чтобы сделать бинты. Я использую и самые чистые куски, которые могу найти, от его изодранных серых штанов, хотя пригодного материала там немного. Придется довольствоваться этим. Я разминаю травы речными камнями и втираю кашицу в импровизированные повязки, прежде чем наложить их на раны Рыцаря.

Промыть его раны здесь невозможно. Не тогда, когда единственный источник воды цветом напоминает мочу. Некоторые порезы Рыцаря глубокие, особенно там, где металлические штыри вырвало из его спины. Ткань, обработанная травами, пропитывается кровью почти мгновенно, куда бы я ни запихивала её в раны, но это лучше, чем ничего.

Он издает низкий рычащий стон. Должно быть, это больно, но он не просыпается, даже когда его металлическая рука дергается, а эти жуткие когти прорывают борозды в грязи.

— Мне жаль, — бормочу я ему, пока работаю, и почему-то говорю это искренне.

Должно быть, я сошла с ума.

Абсолютно, официально сошла с ума.

Во сне его лицо теряет часть своей свирепости. Вечный оскал обнаженных зубов кажется каким-то образом менее угрожающим. Скорее трагичным, чем пугающим. Как и всё остальное в нем, это говорит о надругательстве. О ком-то или чем-то, пытавшемся превратить его в оружие, в монстра, буквально вырывая из него человечность.

Но я видела настоящих монстров. Мой отец. Монти. Альфы, которые носят приятные маски. Это существо… при всей его ужасающей внешности, в нем есть что-то почти невинное. То, как он следовал за мной через лес: не нападая, просто наблюдая за мной. Словно он не мог до конца поверить, что я настоящая. Словно он искал меня так же долго, как я бежала от него.

— Почему я? — бормочу я, зная, что не получу ответа. — Почему ты охотился за мной все эти годы?

Его спина поднимается и опускается с каждым прерывистым вдохом, но в остальном он остается неподвижным. Свечение глаза, скрытого маской — должно быть, он всё еще открыт каким-то образом, может, потому что поврежден, как и всё остальное в нем — потускнело еще сильнее, теперь едва заметное.

Даже без сознания он излучает жар, как печь. Его кожа обжигает везде, где я касаюсь её; лихорадка бушует в его массивном теле. Это как находиться рядом с костром. Полагаю, для меня это хорошо, но для него — плохие новости.

Я сажусь на пятки, осматривая свою работу. Самодельные повязки — не долгосрочное решение, но они могут выиграть ему немного времени. Хотя для чего — я не уверена. Не то чтобы я могла его куда-то оттащить. Он, должно быть, весит как машина, учитывая его огромный рост и весь этот вживленный металл.