Чтение онлайн

— Засунь пистолет в рот, — командует альфа; его голос сочится садистским восторгом. — И нажми на курок.

О, боги.

Я умру.

Осознание бьет меня, как удар под дых. Я умру здесь, на коленях, с пистолетом во рту и комнатой, полной незнакомцев, наблюдающих за этим. Я умру, так и не прожив ни дня собственной жизни.

И худшая часть? Самая долбанутая, извращенная часть всего этого? Мое единственное желание — не свобода. Свобода пугает, она страшнее, чем всё, что происходит в этих стенах. Даже чем это.

Нет, моё единственное желание, моё единственное сожаление — что у меня никогда не было шанса принадлежать кому-то, кто видит во мне ценность. Хоть какую-то.

Я рыдаю, поднимая пистолет к губам. Металл холодит язык, и я едва могу дышать вокруг него. Но в кои-то веки страх пересиливает принуждение подчиняться. Мой палец лежит на спусковом крючке, но я не могу заставить себя нажать его. Я… не могу подчиниться ему.

Глаза альфы сужаются.

— Жми на курок, — рявкает он.

И вот так просто мой контроль рушится. Палец сжимается.

Щелк.

На мгновение нет ничего, кроме тишины. Затем смех взрывается по всей комнате, когда я падаю кучей на пол; пистолет с грохотом валится рядом. Резкий, издевательский смех, который режет меня как ножи.

Я сворачиваюсь в комок, рыдая так сильно, что едва могу дышать. Я жив. Я жив, но так ли это? Был ли я когда-нибудь на самом деле жив?

— Что ж, — холодный голос альфы прорезает шум. — Должен признать, ваша работа, безусловно, замечательна. Но серьезно… кто захочет такого жалкого альфу?

Сквозь слезы я вижу приближающиеся шпильки Мадам. Её рука ложится мне на голову, гладя волосы, будто я собака, выполнившая особенно забавный трюк.

— О, вы удивитесь, — мурлычет она, и я слышу улыбку в её голосе. — А теперь, не пройти ли нам в гостиную? Полагаю, пришло время закусок.

Когда звуки шагов и разговоров затихают, я остаюсь один на полу.

Сломленный.

Униженный.

Пустой.

Я не знаю, как долго я там лежал, дрожа и плача. Время теряет всякий смысл. Но в конце концов помощник Мадам, Уайетт, приходит забрать меня. Я едва осознаю себя, пока он проделывает обычные манипуляции: отмывает меня и приводит в презентабельный вид для того клиента, которому она предлагает меня сегодня вечером. Я надеялся, что она даст мне вечер, чтобы прийти в себя, но для этого ей потребовалось бы увидеть во мне нечто большее, чем куклу, которую используют и выбрасывают, когда она перестает быть удобной.

Всё, что я могу — это отчаянно надеяться, что это не тот альфа, что был раньше. Кто угодно, только не он.

Кто бы это ни был, он обеспечил себе вечер в Королевском Люксе. Это название — просто шутка в такой дыре, как эта, каким бы роскошным ни был внешний лоск, но всё же это редкая честь для покровителей, проходящих через бордель.

Уайетт, который по совместительству мой надзиратель, кивает мне, когда мы стоим у кроваво-красных дверей. Я разглаживаю новый наряд, в который меня переодели, и толкаю двери, заходя внутрь. Я не могу разглядеть мужчину, сидящего в кресле у кровати, так как его верхняя половина скрыта в тени, но замечаю кроваво-красный плащ, почти касающийся пола у его поношенных кожаных сапог. Дрожь пробегает по телу при виде пистолета на бедре после моей недавней встречи.

Мужчина барабанит кончиками пальцев по изогнутому деревянному подлокотнику кресла, наблюдая за мной с тем, что кажется скучающим интересом, пока Уайетт закрывает двери за моей спиной. Я вздрагиваю от звука в тихой комнате.

— Нервничаешь? — спрашивает мужчина понимающим тоном. В его сильном вриссийском акценте есть что-то, от чего у меня покалывает кожу. Грубая грань, говорящая о власти и опасности. Но именно его запах заставляет меня застыть на месте.

Я более восприимчив к запахам других альф, чем большинство альф. Я никогда не чувствовал мгновенной ярости и территориальности, которые, кажется, влияют на других. Это варьируется от альфы к альфе, но в целом я нахожу запахи других альф такими же приятными, как и омег. Просто другими.

Этот альфа совсем другой. Я никогда не чувствовал запаха, подобного ему. Он пахнет… Кровью. И металлом.

Это не должно быть приятно, особенно в свете медного привкуса, оставшегося на моем языке с прошлого раза, но это интригует само по себе. И опасно.

Я отталкиваю всё это и надеваю свою обычную маску обаяния и покорности, позволяя отрепетированной улыбке изогнуть губы, даже когда сердце колотится.

— Нет, сэр.

— Подойди ближе, — приказывает он, и я подчиняюсь, двигаясь вперед тщательно отмеренными шагами. Но я останавливаюсь, сохраняя то, что, надеюсь, является безопасной дистанцией от кресла, покорно опуская голову и складывая руки за спиной, ожидая его команды. Обычно это не занимает много времени, но некоторые змеи любят сначала поиграть со своей едой.

— Что ты делаешь? — спрашивает он с ноткой любопытства в голосе.

— Жду разрешения, сэр, — мягко отвечаю я, держа взгляд прикованным к узорчатому ковру под ногами.

— Разрешения на что? — В вопросе теперь сквозит насмешка.

Я колеблюсь, борясь с желанием взглянуть на его лицо. Оно всё еще скрыто в тени. Горло сжимается, когда я выдавливаю слова, которые говорил бесчисленное количество раз до этого:

— Разрешения служить вам так, как вы сочтете нужным, сэр.

Последовавшая тишина кажется тяжелой. Мужчина ерзает в кресле; кожа скрипит под ним. Я напрягаюсь, ожидая, что будет дальше, но сохраняю покорную позу.

— Это правда, что та карга сказала раньше? — наконец спрашивает он. — Что ты реагируешь на команды альфы как омега?

Кровь стынет в жилах, когда я понимаю, что он, должно быть, был одним из наблюдателей, смотревших из теней во время ранней демонстрации Мадам. Свежий стыд прожигает меня.

— Или это маленькое шоу было просто трюком? — добавляет он; тон небрежный, но прощупывающий.

Я стискиваю челюсти, воюя с самим собой. Гнев и смущение борются с пробирающим до костей страхом, пока я выдавливаю ответ.

— Это правда.

Тогда он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и появляется из тени в тусклый свет лампы. Дыхание перехватывает в горле.

Он моложе, чем я ожидал, вероятно, ненамного старше меня, и убийственно красив так, что сердце замирает. Резкие белые волосы падают рваными слоями вокруг лица, которое выглядит высеченным из мрамора, если не считать рваного шрама, идущего от левой брови вниз через глаз и до правой стороны рта, слегка подтягивая губы в вечную ухмылку.

Почти у каждого наемника и преступника во Внешних Пределах есть своя доля шрамов — и обычно пара отсутствующих пальцев тоже, — но этот кажется исключительно жестоким. И всё же именно его глаза держат меня завороженным за красными круглыми линзами. Оружейно-серые и такие интенсивные, что я чувствую, будто он смотрит прямо мне в душу.

За исключением… Что-то не так с левым. Он не такой яркий, как правый. Настоящий ли он?

— Интересно, — бормочет он, изучая меня этим пронзительным взглядом.