Чтение онлайн

В вагончике было жарко. И Иван, взяв кирку и лопату, с печальным безразличием и усталостью побрел по извилистой, с каждым шагом все темнее влажнеющей теклине в овраге, дошел до меловой россыпи, присел на глыбистом пласту. Едва заметно молочно-бело сочилось из-под камушка — не гуще, чем у кошки молоко. Присев на корточки, стал раскапывать палочкой.

Водичка, как бы испугавшись, исчезла, потом струйкой вытолкнула бель, чуть задумалась. Иван смастерил запруду в колено высотой, выложил галькой обводной канальчик. Вода, чистая, смелая, заручьилась по белым камням. Умывшись, вылез на кручу, посмотрел, как там в теневой низине бьют ключи.

Это малое открытие развеселило его, и он поверил, что впереди всего много и у него есть сила…

Сделал шалаш у родника, застелил лежбище травою. Хорошо бы было тут читать или писать, а то и просто валяться, предаваясь бездумной лени, если бы Иван не жил под страхом — вот-вот что-то должно случиться. Подходя к своему шалашу у родничка, он увидел оседланную лошадь, привязанную к ветле. Оробел, насилу отдышался. Залег, наблюдая за своим табором.

Жарко было, с бугра пахло ожогами травы. Высокая рожь дремотно никла колосьями.

— Не налаживается с Иваном-то? — услыхал голос Мефодия.

— Да что тебе за дело? — ответила Ольга.

— Оль, али забыла? Рожь была вот такая же.

— Одной рукой место в гробу щупаешь, другой баб хватаешь.

— Ну, бежи в рожь, закричи «ау!». А?

Встала на колени перед родником, вчера выложенным камнями, кружкой зачерпнула воду. Из мокрой кофты вылезали сильные белые плечи.

Сбивая с сапог травяной слет, Мефодий с улыбкой смотрел, как Ольга, зажмурившись, пила, колечки выдувая ноздрями в кружке.

— Жарко, а? — Он просунул руку ей под мышку.

Спрыгом отскочила Ольга.

— Как змея. Погоди, допряну, — Мефодий козлякнул молодо и бойко. — А еще на ушах могу стоять… — он встал на руки. — Ну как? Отмахнись от молодых…

— Ну и безотвязный, оглоед… Довела меня жизнь, домыкала…

У Ивана с Ольгой пока не налаживалась жизнь — просто сойтись он не хотел, а прежние чувства преклонения отболели, и не было сожаления об этом, и даже усилием воли не мог заставить себя написать строчки о нынешней Ольге, как теперь он видел ее. Но и безразличие к ней пока не наступило, что-то крепко удерживало его настороженное внимание, как неисполненный долг перед самим собой. Может быть, надеялся привыкнуть к ней такой, как она есть (а не выдуманная им), может, даже и не она сама по себе занимала его, а отношение Мефодия к ней, и даже не отношение, а личность отчима, значительная безграничными желаниями, презрением, своевольством и в чем-то трусливая. Уж очень хотелось Ивану расколоть его до самого корня, чтоб с Ольги сошла морока, ветром бы сдунуло мифического Кулаткина… Одного только и остерегался Иван — своего азарта до бешеного гнева.

Ольгу не звал в гости. Не преждевременно ли пришла, а Мефодий, видно, по следам за ней. Черт их разберет!

«Ну вот и случилось…»

Мефодий зашагал навстречу Ивану враскачку, скалясь, как молодой жених.

Лицо Ивана удлинилось, скулы промерзли белыми пятнами.

Ольга сидела в холодке у лаза в шалаш, и только оголенные выше колен ноги припекало солнце. Над шалашом трепетал кобчик, и тень его дрожала на белых ногах Ольги. Выбирая из волос травинки, она сказала, что принесла от бабушки харчи.

— Ну, Иван, что-то ты не торопишься семейную жизнь налаживать, — сказал Мефодий.

Иван задвигал челюстями.

— Зато ты, Покоритель природы, все торопишься, смотри, за недосугом-то умрешь без завещания-наставления, как нам, дуракам, жить по правде… Али все еще надеешься, что смерть забыла про тебя? — Иван спросил, как хоронить себя заказал Мефодий Елисеевич.

— С музыкой, — угрюмо сказал Мефодий, — с музыкой.

— Ишь какой визг в голосе у тебя. Всю жизнь ты спектакли играл, конечно, надо с музыкой. А насчет семьи ты бы помолчал, потаскун старый, — едва выдавил из горла Иван. — Храбрый ты, пока смирные не шевельнут плечом… А ну как я припомню тебе батю Василия Филипповича, а еще Палагу…

— Что-о-о? — Мефодий, отстранив Ольгу, сунул в лицо Ивана кулак.

— Что вы делаете? Одумайтесь! — Ольга заметалась между ними, как завихренный лист.

Видно, забыл Мефодий, что Иван левша, не подозревал, что налит смирняга тяжелой силой. Далеко отлетел Мефодий, каблуками выдирая траву с корнями. Поднялся, нашел фуражку, но не надел ее, а, отряхнув пыль, положил на камешек. Сутулясь, отведя назад правую руку с плетью, подошел к своему мерину.

В седле он вмиг преобразился: лошадь стала его крыльями. Крутанувшись вместе с лошадью, Мефодий очутился около нерасторопного Ивана. Тот одергивал подол рубахи и таким жидким казался перед заматеревшим Мефодием. Он пятился, моргая.

Привстав на стременах, стаптывая конем босоногого Ивана, Мефодий порол его редкими и страшными ударами. Иван безголосо выл, и глаза его наливались сизым бешенством.

Никто не видал, когда въехал на гребень старик Тюмень. Конь его с разбегу ударил грудью Мефодиева гнедого мерина, и тот пал на колени. С затылка Тюмень схватил Мефодия большими пальцами по-калмыцки под салазками ниже ушей… Мефодий сник с коня, вывалив язык на посиневшие губы.

Тюмень поморгал и уехал к табуну.

Пока мужики дрались на кулаках, Ольга испытывала особенное волнение — страха и веселья, чуть ли не любуясь ловкостью и жестокой отвагой бойцов. Теперь же в два прыжка подлетела к ним и начала крыть их такой бранью, что они поостыли. Первым одумался Мефодий, покоренный красноречием бабенки, а уж больше него знал сквернословья разве только родной батя Елисей. Он сполз с коня, сел на копну. Иван стянул плеть с ослабевшей руки его, изрубил топором, как гадюку. Повесил на рогатку котелок с чаем.

— Никто на меня руку не подымал… — Мефодий заскрипел зубами, конь запрядал ушами.

Иван черпал воду из родника медной (из гильзы) кружкой, поливал на свою в лиловых рубцах спину. Мускулы плеч и спины дрожали.

Ольга достала из ямки бурдюк кумыса, пригласила мужиков на мировую.

Гнедой повернулся мордой на ветерок, дремотно глядя на синюю даль за шиханами.

— Ох, молодка, молодка, — из-за тебя чуть не погибли такие орлы, — сказал Мефодий, смазывая спину Ивана топленым маслом.

Он опять налился самоуверенностью, сознанием своей правоты.

— Ваня, парень ты совсем нашенский…

Иван застегнул рубаху, усталым шагом потянулся к вагончику. Ольга догнала Ивана у овсяного поля, схватила за пояс.

— Так я тебя не отпущу… С меня можешь взыскивать все… Я хочу наказания и прощения…

Отступала помаленьку, тянула Ивана, пока не захлестнули волны колосившегося овса. Растерла в пальцах колос. Подняла лицо над плещущимся овсом.

— Видишь, пенится сок?

Ящеркой поползла по теплой мягкой земле, раздвигая овес. Иван стоял окаменело. Так и потонула в зелено-золотистом разливе.

К горе святого Николы шли обременные грехами, хворью душевной и телесной, сознанием своей смертности старики богомольцы. Были любопытные и из образованных.

В лесу, вокруг каменной горы, под деревьями, свечи тлились едва-едва, как далекие звезды, то одолевая утренний туман, то вроде угасая трепетно. Пахло воском, молодой травой в прилесье и в лесу, свежей родниковой водою. Мольбой и тихим стоном покаяния наполнялся лес — старухи ползли на коленях в гору, приторочив к спинам мешки с камнями. А на вершине горы грыз камни бульдозер, искры летели, будто от точила.