Чтение онлайн

Мефодий велел пройтись гусеницами по суеверию, но людей не калечить. Афоня Ерзеев сказал, что это можно сделать, абы материальная заинтересованность была на уровне. Осторожно расталкивал камни. И все же бульдозер опрокинулся набок, перевернулся, и гусеницы, как лапы изувеченного насекомого, подергались недолго. В соседнем перелеске охотники стреляли холостыми. А богомольцы ползли по траве, по кустам к святому источнику.

Из трех сильных родников сбегались ручьи в долину, играя на камнях. В речушке этой нагишом купались женщины и мужики.

В запахи воды и земли вползла научная тошнотворная вонь, атеисты начали выливать в ручьи ядохимикаты. Потом самолет, травивший парного шелкопряда, снизился над святым лесом, опыляя его.

По приказу Мефодия, совхозные комсомольцы бережно сажали старух в грузовики, чтобы развезти верст за двадцать.

Агния, в черной кофте и в платке, словом поддерживала баб: веру не спугнуть, от гонений она крепчает. Вера хоть свечка, а на ветру не гаснет. Человеку пострадать надо ради души.

Вывернулась из-за орешника старушка, пожаловалась:

— Страсть-то какая! Ползу с камешками на горбу, коленки искровенила. А сзади-то цап за плечи. Оглянулась: черно-желтый, глаза кошачьи около ушей сверкают.

— Терпите, о святом месте этом знает православный мир, — утешала старух Агния. Она не отдавала себе отчета в том, чего хочет, даже чувствовала, что вредит себе, и тем не менее уже не могла остановиться. Ходила, скрестив руки пониже груди на поджаром, сорванном тяжелой работой, животе, взвинчивала себя, раздражась до щемящей боли в сердце: — В городе-то за Сулаком храм взорвали. Норовили обломки до звезд выкинуть, но выше крыши не взлетели. Небоскреб норовили на том месте поставить — не устоялся. Бассейн сделали, то исть артельную жопомойку. Физкультурные бездельницы пупки там полощут.

— Слыхала я, тонут и там в теплой воде, — сказала старуха. — Теплая-то отчего? Ссак половина…

Подошел Мефодий, с тихим нажимом спросил, что лопочет бабенка.

— Ты не больно-то, она за природу душой мается, — сказала старуха.

— Ты баб не смутьянь, Агния. Стыдилась бы дури-то своей… Меня срамишь. Уймись, слышишь?!

— Еще на пасху Илья-пророк-громовник схлопотал у бога позволение убить тебя, Мефодий, в троицыну неделю при первом громе. Гряновитая туча грянет… Царствие тебе небесное…

— Что?

— Проехали… На сырое место сел туман, грибы пошли.

Мефодий сплюнул себе под ноги, растер траву тяжелым ботинком, полез через черемуху, как могучий лось, колебля ветви.

Агния рукавом кофты смахнула пыль с каменной плиты. А когда брызнул мелкий дождь и камень умыто заблестел, она, потираясь щекой о камень, горячо каялась, все глубже раскрывая свою душу:

— Мужа я не удержала на стезе верной. Сына тоска задавила, места себе не находит… Мужа моего первого я сгубила, дитя посиротила…

Она призывала гнев на обидчика своего, чтоб Микола послал огонь горячий, спалил гнездо его, волосы, брови опалил, пощадил бы только глаза — пусть видит горе свое, казнится.

Помолчала, припав лицом к камню. Потом тихо сказала:

— Вижу сечу великую, сабли сверкают грозами…

— Ну и врет тетка, — ласковый и веселый послышался голос позади.

Агния поднялась с колен, легко выпрямила сухой стан. Взгляд ее наткнулся на веселых парня и девку — это были журналисты в черных спортивных костюмах в обтяжку, так что казалось Агнии, они дразнят ее нагой черной кожей. Глаза спрятаны за большими темными очками. Агнии чудились сатанинские глаза, потемневшие от лютости.

— Давно была тут сеча, великая и ужасная… — сказала Агния, плотно укладывая слова.

— Допустим, была, но вы же уверяете, что сейчас видите сверкающие сабли, — лжете, — не моргнув глазом, сказала «чертовка».

Сидевший рядом с нею «радиочерт» погладил ее по спине с невозмутимостью пресытившегося:

— Не унижайся.

«Чертовка» лишь прогибала хребет:

— Ну и уровень! А ведь не старуха… и в какой дыре сохранилась эта затхлость?

— Тебе-то все равно, вельзевулка косматая. Вон камни из земли торчат на горе — что это?

— Тетка, милая, дожди и вешние воды смывают землю, камни бесплодными лбами обнажаются, а вовсе не растут. Не было тут чуда и не будет.

— Было чудо! Гору эту Микола-угодник сотворил из поганых. Пришли они зорить землю русскую, людей под корень губить. А Микола как махнет мечом, так всех их и положил горой.

— Не было чуда.

— Было! — Агния заплакала.

К журналистке подошел беловолосый, весь сухонький и легонький старичок и неожиданно молодым голосом заговорил с ней:

— Оставь, девка, свое среканьице, не доводи старуху до слез. Дело тут было ужасное. Плыли через реку, как черепахи, деревянные кибитки незнаемого языка. Секли и безжалостно убивали. Кто не знает чужого языка и обычая, тот смел и жесток без содрогания.

— А ты сам-то веришь?

— Русские люди молятся тут с давних времен, еще Дмитрий Донской не гонял Мамая. Лик Миколы запечатлен на камнях, на деревьях.

Агния снова опустилась на колени перед дубом, очень старым, с наплывами коры. Напряженно глядела в скорбные и мудрые складки коры, исступленно горела в покаянии:

— Я виновата во всем. Настрадалось мое сердце. Иссушился мой мозг. Микола-угодник, прости меня на краю могилы моей, яви мне лик свой хоть на малость мгновенную. Яви, и я закрою глаза навеки… — Перед глазами мельтешило, вроде мошки летали, потом потемнело. Но Агния встряхнула головой и увидала, как желто проступили черты человеческого лица в разводьях сучка, потом на мгновение вспыхнуло лучезарно. — Вот он! Он, милостивец! — вскричала Агния, падая на камни всем враз освободившимся от жизни телом.

Журналисты, записывавшие на магнитофон ее стенания, постояли над нею и поспешно ушли.

Старушки вынесли тело Агнии на опушку леса, уложили в тени, покрыли платком лицо.

Мефодий постоял перед телом Агнии, горестно дивясь, до чего исхудобилось, истоньшилось оно.

Вез ее в легковой машине, сам сидел за рулем, и временами тяжелели и слепли от слез глаза.

Василием сработанный дом, в котором жила Ольга, загорелся на заре. Терентий рыбачил под ветлой. Вылез на теплую кручу, глядел на огонь завороженно. И не слышал, как подошла Палага.